Painkiller

You know you need a fix when you fall down You know you need to find a way To get you through another day (Three Days Grace — Painkiller)

Они говорят, что прошло семьдесят лет, война закончилась и мир изменился. Он не верит. Он точно знает, что войны не кончаются никогда. Они говорят, что он выжил чудом. Говорят про температуру воды, говорят про теплопроводимость металлов и что-то еще, так много слов, что он теряет нить и путается в них, но кивает, кивает, продолжает кивать. Они говорят, что ему повезло. Он не спрашивает: «В чем?» Он ни о чем не спрашивает. Они дают ему белый гладкий прямоугольник с его лицом и именем. Они говорят, что это права, что это документы — теперь. Они дают ему еще больше таких прямоугольников, но других цветов и без фотографии. Они говорят, что это — деньги. Он хочет обратно в лед. Мир очень яркий, очень шумный, очень нереальный и ему тяжело дышать, тяжело вплоть до того момента, когда одноглазый негр — нет, нет, так больше нельзя говорить, — отводит его в боксерский зал. Это почти как раньше. Как тогда, когда он на самом деле жил. Грубая кожа царапает пальцы, и он погружается в какое-то подобие транса, пока бьет грушу. Это — хорошо. То есть, нет, конечно. Это больно. И физически, и нет: он видит лица, лица, лица — вереницу лиц тех, кого никогда больше не увидит. Когда он уже не может продолжать, кожа ссажена, а пальцы не гнутся. Это заживет, он знает. Всегда заживало. Бывало, черт возьми, и хуже. Когда он только учился обращаться со щитом Говарда, он резал ладони в кровь, ломал пальцы и запястья. Заживало за ночь. Следы от груши держатся еще меньше. Он не может дышать. Он лежит без сна и смотрит в потолок. Честно лежит, как минимум по шесть часов каждую — каждую — ночь, но потом ему начинают задавать вопросы, и он понимает, что смотреть в потолок нельзя. Он начинает лежать с закрытыми глазами. Он больше не может выдерживать по шесть часов, но даже четыре так — снимают все вопросы. Его устраивает. Стивен Грант Роджерс — написано в книге, которую они ему дали, — герой, погибший за свою страну и благо людей во всем мире. Он не ощущает себя героем, но определенно согласен с частью про смерть. Он мертв. Он человек вне времени. Он не принадлежит этому миру, этому веку, этому телу. Из всех пунктов он умеет работать только с последним, правда, сейчас не может и этого, но груши, груши помогают. Лучше, чем ничего. Когда одноглазый афроамериканец зовет его в драку — это больше, чем он вообще осмеливался желать и страшнее, чем все, что он видел. Мир изменился, он знал, он запомнил, но даже новый, неправильный Нью-Йорк не подготовил его к такому. Современный (по отношению к кому?) мир — это тонкие, с альбом для рисования экраны на стенах, люди, которые очень много говорят, постоянный шум техники, зеленые монстры, скандинавские боги, которые оказываются инопланетянами (Господи, он что попал в бульварный роман из тех, что любил Баки?) и инопланетяне, которые не скрывают, что они инопланетяне, которые даже не похожи на людей. Ему кажется, что это сон, долго кажется, события несутся урывками и галопом, единственное, что он чувствует — причудливое переплетение физической боли с чем-то саднящим в груди. А потом он обнаруживает себя в Нью-Йорке. И Нью-Йорк — разрушен. Они, остальные, те, кого назвали его командой (Стив хочет орать, потому что он — все еще Стив, и его команда — это Коммандос, а не толпа монстров, богов, зазнаек и шпионов), ведут себя так, как будто это обычнейшее дело. Расписание на день: позавтракать, разрушить Уолл-Стрит, убить пару тысяч инопланетян — и обед, плавно переходящий в ужин. Стив не может есть. Стив не может даже говорить, потому что если он откроет рот — он начнет кричать и не сможет остановиться. Он сидит рядом с ними, но не с ними и концентрируется на боли. Все травмы еще не исцелились, это хорошо, это помогает. Господи, как это помогает. Сытый Старк — довольный Старк (проверено еще на Говарде), а довольный Старк — щедрый Старк, поэтому, когда Тони предлагает ему весь мир и еще чуть-чуть впридачу, Стив не удивляется и не отказывается. Если он проведет еще день, еще чертов день, в этом городе — он закончит то, что не закончили Читаури. Он хочет это сделать. Он уезжает. Он хотел бы сказать, что страна изменилась тоже, но во время туров по продаже облигаций Стив в последнюю очередь смотрел в окна, поэтому он не знает. Он пытается вспомнить, как это было, а память подкидывает только выступающий на пояснице пот, панический страх забыть слова, отвращение к самому себе и запахи: косметики, духов, кожи и металла. Последние перекликаются с возвращенной ЩИТом курткой и мотоциклом, подарком Старка. У него нет ничего своего. Совсем ничего, даже деньги (Боже, он надеется, что это правда работает) выдал ЩИТ, но все же он каким-то необъяснимым образом чувствует себя свободным. У него нет маршрута, нет никаких планов, и он просто едет, едет из города в город, радуясь, что его не узнают. Его правда не узнают. Никто не сует ему детей, никто не пытается сфотографироваться. Он все еще не может дышать полной грудью, но может — хоть как-то. Он все еще дергается на слишком громкие звуки, пригибается, когда солнце бликует на металле, напрягается, когда слышит немецкий акцент. Но это — это управляемо. Он старается не вспоминать о том, как в первом же мотеле после Нью-Йорка стоял перед зеркалом, разглядывая еще не до конца зажившие синяки. Он запрещает себе вспоминать о том, как нажимал на них, пытаясь почувствовать хоть что-то. Он кусает щеки до крови изнутри и ищет боксерские залы в каждом городе, где останавливается. Это помогает спать. К сожалению, это не помогает не видеть сны. Не кошмары. Не только кошмары. Господи, лучше бы это были кошмары, потому что в какой-то момент ему вдруг снится не война, не поезд, не Валькирия — ему снятся руки, губы, снится тяжелый и мускусный запах секса, и он просыпается еще чуть более оттаявшим, чуть более живым. Он просыпается со стояком, и, Господи, он понятия не имеет, что с этим делать. Он не может дышать. Он не может прикоснуться к себе. Он не может сдвинуться с места. Он даже на помощь позвать не может, потому что изо рта не выходит ни звука, а ему кажется — кажется — что выходит пар. Ему кажется, что он видит лицо нависшего над ним Баки, слышит смех, чувствует пробегающие по шее пальцы. Он отчаянно жмурится, но картинка не пропадает, становится лишь четче, и он почти чувствует запах Баки, почти слышит его голос, но… Баки мертв. И это так же больно, как удар в живот. Член обмякает, и Стив рад этому, как никогда не думал, что будет рад. Он сбегает из мотеля в ночи, не дождавшись даже рассвета, и он не идет в зал, просто едет, как можно дальше. Он надеется, что сможет уехать от этого сна, надеется, что сможет вернуться к кошмарам. К сожалению, сон бежит за ним. Картинки меняются — итог нет. Он сдается спустя неделю, в душе он кладет руку на упорно не желающий падать стояк, делает пару движений и сдается снова, упираясь лбом и предплечьями в скользкую плитку, позволяя слезам прорваться, а выдоху застрять в горле. Это плохо и невозможно хорошо одновременно. Это облегчение. Единственное, которое ему доступно. В Вашингтоне он решается попробовать что-то еще. Стив слышал, конечно слышал, читал даже, что теперь — это законно, но когда через два дома от мотеля оказывается гей-клуб, он все равно удивлен. Потрясен. Испуган. Он ходит мимо него так часто, что это уже даже случайностью назвать нельзя, но он все равно называет и сам себе придумывает причины уходить и возвращаться именно этим маршрутом. Люди толпятся на входе, курят в переулке рядом. Однажды он возвращается из зала после бессонной ночи в компании с грушей, и в переулке не курят, нет, там двое — и один из них стоит на коленях. Стиву двадцать семь и он рос не в монастыре — он точно знает, что там происходит. Стиву двадцать семь и он не умер. Конечно же его это возбуждает. Он не останавливается. Даже не замедляет шаг. Но это — последняя капля. Три дня спустя он покупает новую одежду, которая не выдает в нем то ли амиша, то ли дитя великой депрессии, надевает ее и идет в клуб. Нет, он не оказывается на коленях в переулке. Ладно, оказывается, но это другой переулок и он на коленях, потому что он дрожит, его трясет, он царапает горло и хватает воздух ртом, потому что в клубе громко, так громко, и музыка пронизывает насквозь, и вибрация басов — это почти как бомбардировки, Господи, Боже, нет, нет. Еще несколько дней спустя он повторяет попытку и выдерживает чуть дольше. И еще. И еще. В ночь, когда Стив слышит в музыке музыку — и только, он понимает, что победил. Эта победа не отличается от прочих, она тоже оставляет во рту мерзкий, кисловатый привкус гнили. Но. Это все еще победа. Следующей ночью он возвращается, и теперь он ищет, и эта чертова музыка словно течет по венам. Это похоже на опьянение, тогда, до сыворотки, похоже на звенящую эйфорию от старых ингаляторов, после первого вдоха полной грудью. Люди вокруг танцуют, смеются, пьют, целуются, и это звуки, запахи, это сотни и тысячи случайных прикосновений, от которых стоит так, что тянет спину и ноет в паху. Он чувствует каждый шов на джинсах и нижнем белье своим улучшенным телом. Он чувствует каждое касание чужих пальцев, стоящие дыбом волоски на чужих руках. Сердце стучит так, что сливается с музыкой, превращая все звуки в неразличимый фоновый гул. Он стоит среди движущейся толпы и почти не чувствует себя лишним — это действительно победа. Потом — он видит его. Мужчина в расстегнутой рубашке и с темными, растрепанными волосами. В мигающем свете, в клубах дыма он смутно напоминает Баки, но рельеф груди и металлическая рука (Боже, металл, серьезно?) не дают обмануться. Стив этому рад. Он усмехается сам себе, пока ноги несут его в сторону этого мужчины. Стив… Не собирается знакомиться. Стив не хочет знать его имени. Это не важно, ничто не важно, ничто не имеет значения, потому что все, что имело значение стало незначительным теперь. Семьдесят лет, вечность и еще чуть-чуть, и все мертвы. Стив не пытается танцевать, он даже не умеет, но он выучил этот «танец». Он тянет мужчину за собой к темным задним комнатам и коридорам, и мужчина поддается, Господи, конечно, он поддается. Сюда не приходят «просто потанцевать». Не в это время. Не такие люди. Не так. Стив вжимает его в стену, и мужчина стонет. Стив прижимается губами к его рту, одновременно расстегивая джинсы, потому что он чертов гений тактики, а все внутренние запреты и приличия остались там, в сорок пятом, в северном-ледовитом. Лихорадочное возбуждение охватывает волнами, накрывает почти до боли, и есть только он, только они, и даже хреновы читаури сейчас не смогли бы им помешать. Ничто и никто не оторвет Стива от этого мужчины. Стив срывает еще поцелуй, и губы напротив такие влажные и горячие, что мир фокусируется, сходится на этих губах, этой шее, на которой так легко остаются красные следы от чересчур сильного даже, пожалуй, укуса. Мужчина выгибается, прижимаясь к нему, хрипло стонет, и Стива бросает в жар, перед глазами на миг темнеет, а когда проясняется, он уже стоит на коленях, вжимаясь носом в явное свидетельство чужого возбуждения. Ровно как и хотел. Стив надевается ртом на член, скользя до основания, задыхаясь, но это ощущение на языке, этот экстаз, чистый, незамутненный, охватывающий все тело — это и должно быть так, только так. Резко, быстро, перекрывая самому себе кислород, а потом отстраняясь и с наслаждением вылизывая каждый миллиметр горячей, твердой, шелковистой плоти, наслаждаясь солоноватым привкусом чужой кожи, наплевав на все и всех. Может быть, кто-то сфотографирует его так. Может быть, в нем узнают Капитана Америку. Капитана Америку, которого трахает в рот мужчина в захудалом клубе. Он представляет себе, как это выглядит со стороны: он, на коленях, с бугром на джинсах, слюной стекающей по подбородку и нитями той же слюны протянутыми к члену, с ладонью на затылке, не позволяющей отстраниться, удерживающей на месте и тянущей вперед — и едва не кончает от этой картинки. Это непристойно. Это божественно. Бог здесь совершенно ни при чем. Глубже, сильнее, в беспорядочном бешеном ритме его — их — частящего сердца, рождающем нечто запредельное и необъятное. Стив отчаянно цепляется за бедра мужчины, царапая кожу короткими ногтями. Сильнее. Еще. Стиву плевать, что его рот трахают, как вздумается, он просто хочет еще, еще сильнее, еще глубже, еще жестче. Виски сдавливает обручем от недостатка кислорода, тело дрожит, а мозг девственно чист — ни единой мысли. У него в голове только образ, только движущаяся картинка этой сцены, и он дышит через раз, и это усиливает наслаждение до невозможности, заставляя балансировать на грани оргазма от каждого толчка, каждого движения, каждого ощущения. Это что-то сверхчеловеческое, звериное, не имеющее ни границ, ни расстояний, ни законов, ни запретов. И мир растворяется в этом, и нет ничего, и есть все, и Стив теряет себя в движениях, в бесконечной попытке сглотнуть напополам с вдохом, в саднящем горле и дрожащих пальцах. Он вздрагивает, молния джинс до боли впивается в пах, и он только в еще большем безумии насаживается на член губами и горлом, рывками подтягивая чужие бедра к себе, едва не доводя себя до обморока от кислородного голодания, потому что это не тот голод, что имеет значение. По горлу проходит спазм. Немного. Еще. Еще чуть-чуть. Господи, как же он хочет. Собственный член болезненно пульсирует в тесных джинсах, и он кончает вот так, в трусы, без единого прикосновения, от одного только ощущения на языке, от ощущения тягучего и пряно-горького в горле, и в этот миг помешательства чужая сперма — божественна на вкус. Стив захлебывается, но не позволяет себе кашлять, глотает, впитывая в себя каждую каплю, лишь бы продлить эту сладкую агонию еще хоть на мгновение. Лишь бы дойти до самого конца. И после — после Стив кивает мужчине на вопрос, который не слышит. Стив помогает ему застегнуться, и не провожает взглядом. Стив уходит двумя минутами спустя. Ночь закончилась. Стив чувствует себя грязным, но он не может отмыться — это не такая грязь, не тот вид. Он ожесточенно трет себя в душе, кожа краснеет, комната наполняется клубами пара, но это не помогает, не помогает, не помогает. Стив падает на колени, вода течет в слив, закручивается тугим водоворотом, и он смотрит на нее, тупо, расфокусировано, а по щекам бегут слезы. Стив не осознает этих слез, пока не облизывает губы и не чувствует соль. Оно того не стоило. Но — эти мысли не мешают ему спать, и он спит, он дышит, как давно не мог, он даже способен ответить на звонок Фьюри и согласиться прийти в местный, вашингтонский офис ЩИТа. Способен даже дойти до него своими ногами и без передышек на привести себя в чувство. Настоящий функциональный взрослый. Новое ощущение. В комнате, очень светлой, очень стеклянной и очень современной, кроме него только Фьюри, Хилл и Наташа. Наверное, он выглядит лучше и спокойнее, потому что Наташа улыбается, а Фьюри пропускает обязательную раньше часть про «изменившийся мир» и переходит сразу к делу. Они хотят, чтобы он продолжил воевать за Родину. Вообще, это ожидаемо. Стив не может сказать, что удивлен. Они хотят видеть его агентом ЩИТа, хотят его участия в критически важных для национальной безопасности операциях. Наверное, Стив не должен быть рад настолько, но. Они не говорят про сцену, не предлагают ему торговать лицом по сходной цене. Это приятное разнообразие в сравнении с сорок третьим.  — Да, — отвечает Стив на все предложения сразу. — Разумеется, да.  — Отлично, — Фьюри не утруждает себя улыбкой. — С агентами Хилл и Романоф вы уже знакомы, капитан Роджерс. Агент Бартон сейчас на восстановлении, но его вы тоже знаете. Позвольте представить вам остальных наших ведущих агентов. Хилл? Хилл кивает, достает телефон (кусок пластика, Господи, это просто куски пластика, металла и стекла, как вообще это работает?), что-то быстро в него говорит. Стив стоит в вольно, глядя в огромное, во всю стену, окно. Небо за ним кажется ему ненастоящим. Дверь открывается бесшумно. Он слышит шаги. Двое. Их двое, крупных мужчин в тактической форме и тяжелых ботинках на рельефной подошве. Одному — около сорока, может чуть больше, у него переломанный (неоднократно, Стив знает точно) нос, темная от загара кожа и диковатая, жестокая улыбка. Второй…  — Агент Рамлоу, командир отряда СТРАЙК, группы альфа. Агент Рамлоу и его люди будут обеспечивать вам поддержку в большинстве миссии ЩИТа и Совета Безопасности. Агент… Второй…  — Баки? — одними губами произносит он. Стив знает это лицо. Стив знает изгиб носа, острые скулы, разлет бровей и ямочку на подбородке. Стив знает, как выглядит на нем улыбка и решительная мрачность, знает, как сощуриваются глаза, как они же расширяются, он знает все об этом лице и его выражениях.  — Баки? — повторяет он беспомощно.  — Кто, блядь, такой «Баки»? — хриплым голосом Баки говорит второй. Стив умирает. Если он еще не умер — он сейчас умрет, вот прямо сейчас и прямо здесь, потому что, ну, это невозможно, таких совпадений не бывает, так не может быть. Господи, Боже, Господи, не может. Тело балансирует на грани гипервентиляции с каждым (слишком частым и слишком поверхностным) вдохом, но он почему-то все еще стоит на ногах.  — Агент Барнс, — с нажимом произносит Фьюри и кладет тяжелую ладонь Стиву на плечо, — один из наших лучших оперативников, как и агент Романоф. Часть ваших миссий будет проходить совместно. Агент Хилл покажет вам раздевалки и тренировочный комплекс, капитан Роджерс, — Фьюри делает паузу, убирает руку. — Свободны. Баки кивает и уходит вместе со смуглым мужчиной и Наташей. Он смеется. Он уходит, а не падает, и он смеется. Стив действительно может умереть. Он послушно идет следом за Хилл, не осознавая даже, что действительно идет. Стив механически переставляет ноги, одну за другой, одну за другой, а в голове — звенящая пустота. Там Баки Барнс падает в альпийскую пропасть, там Баки Барнс ухмыляется, вскидывает голову и закидывает руку ему на плечи, там Баки Барнс говорит: «В будущее». И Стив думает, что они дошли. В будущее. Так или иначе. Баки.  — Замок настроен на отпечаток ладони и вашу сетчатку, капитан, — говорит Хилл, и ее голос приглушен шумом крови в ушах. — Тренировочный комплекс — это левая дверь, правая — душевые. Директор Фьюри заказал вам новый костюм, мы постарались сохранить концепцию, но он более соответствует требованиям к операциям ЩИТа. Стив кивает.  — Если у вас остались какие-то вопросы, капитан… Стив мотает головой. Хилл подходит на пару шагов ближе.  — Капитан, я понимаю, кого вам напомнил агент Барнс, — она почти шепчет, много тише и неожиданно серьезно, — но Джеймс — действующий оперативный агент ЩИТа последние несколько лет. Я могу гарантировать, что мы не откапывали его в Альпах. Да, он немного похож на вашего друга, судя по архивным записям… Стив давится влажным смешком. «Немного»? Как насчет «совершенно», «абсолютно», «до последней — черт возьми — морщинки»?  — Джеймс, — повторяет он. — Я понял, агент Хилл.  — Мария, — она улыбается и наконец уходит. Шкафчик перед ним — это немой укор, еще один, еще один камень брошенный в него, еще горсть земли на его могилу. Баки жив — и все становится неправильным. Он не поймал его там. Он. Он не смог удержать. Он не искал после. Он выбрал легкий путь и загнал Валькирию в воду. Он очнулся вечность спустя и все еще не искал, купался в жалости к себе, не мог даже притворяться нормальным. Он пробовал новые вкусы мороженого в мире, где Баки — нет. Он поехал в Гранд-Каньон без него. Он. Новая форма темно-синяя, серебро звезды и полос кажется припорошенным пылью. Она — не яркая. Она — не для камер и не для света. Она — для того, что всегда долго оставаться в тени. Как он. Только крепежи щита — та же самая коричневая кожа. Он старается не думать об этом, он старается, у него же почти получалось, получалось так долго, но плечи, лопатки, они чешутся и ноют, они напоминают, они умоляют, они зовут. Стив прикусывает нижнюю губу и дышит. Это было случайностью в первый раз. Он сам не знает, когда это перестало быть случайностью, но, если не лгать (а он лгал, как же упорно он лгал), в какой-то момент случайность превратилась в намерение. Он примеряет костюм. Кевлар. Стив читал про этот материал, и новый костюм — он из кевлара, с кевларовыми вставками, мягкой подложкой и отдельным комплектом компрессионного белья, поверх которого его полагается надевать. Стив делает все по инструкции, и это действительно удобно, но — это ужасно. Это неправильно. Все неправильно. Проблема в случайности. Говард думал над эффективностью, не над удобством, когда творил полевой костюм Капитана Америки. Не ту тонкую, облегающую тряпку, которую он носил на сцене (и разнес в ней базу ГИДРЫ, спасибо вам большое), но тот, в котором провел остаток войны. Говард думал над эффективностью, а потом костюм получил усиление в некоторых местах, а жесткой кожей креплений для щита при желании можно было прибить пару человек. Стив думал, что это нормально. До первой операции. До момента после нее, когда он снял эту сбрую, а костюм под ней был пропитан кровью и сукровицей, и следы на спине, на плечах сочились ими же. Он почти пошел тогда к Говарду, почти, но у Говарда было довольно других проблем, а он — он суперсолдат. Он мог и потерпеть. Стив действительно не помнил, когда перестал терпеть. Это не было откровением. Это не было каким-то моментом, когда боль превратилась в удовольствие, нет, она осталась болью, просто шум в голове — он замолкал от этой боли, просто он пожимал плечами в разговорах, и свежие (они всегда оставались свежими) следы от сбруи тянуло, и по спине проходилась горячая волна, а он вспоминал, что жив. Баки увидел эти красные, воспаленные полосы однажды, когда он переодевался, и Стиву пришлось пообещать сходить к Говарду, чтобы его успокоить. Стив. Никуда. Не пошел. А теперь это кевлар. И он не чувствует твердого края кожи, он вообще не чувствует ее давления и веса, и это — неправильно. Так неправильно. Стив торопливо раздевается, натягивает обратно носки, джинсы, кроссовки, тянется за футболкой и замирает. Эта мысль в его голове, она еще более неправильная, она извращенная, но он не может просто взять — и выкинуть ее, взять — и перестать ее думать. Этот образ слишком яркий, слишком успокаивающий. Стив берет крепеж в руки. Это грубая коричневая кожа с твердым краем и вставками металла, он тяжелый, он заземляющий, он такой знакомый. Стив надевает его на себя. Он просто хочет попробовать. Просто хочет вспомнить, как это. Именно так, как он помнит. Стив надевает футболку, набрасывает куртку, закрывает шкафчик и уходит прежде даже, чем осознает, что сделал. Он вообще понимает это только в номере мотеля, собирая вещи, потому что ЩИТ дает ему квартиру. Он неудачно наклоняется, жесткая кожа впивается в грудь и подмышку, боль прошивает резкой вспышкой, и он резко выпрямляется, запрокидывает голову, ловит воздух ртом. Это неожиданно. Неожиданно вдвойне — реакция на это его улучшенного организма. Стив ловит воздух ртом, гладит сведенные судорогой мышцы, пытаясь успокоить боль, а тело отзывается приливом резкого возбуждения, напряженная плоть ноет, упирается в слишком тесные джинсы, требует разрядки. Господи, он сломан. Он так, так сломан. Зеркало на стене висит предельно неудачно, ему надо чуть ли не вдвое согнуться, чтобы увидеть лицо, но сейчас — оно так кстати. Потому что Стив не видит лица, не видит ног, но видит натянутую белую футболку, розоватые разводы на ней и проступающий контур сбруи. Он скользит ладонями по груди и животу, и кажется, что это — кто-то другой. Кажется, что это он — но не его тело. Стив резко отдергивает руки, скручивает плечи, и острые края жесткой кожи опять врезаются в плоть. Из груди вырывается тихий всхлип, а по телу проходит новая волна жара. Стив сдается. Он расстегивает штаны и делает еще шаг, два к зеркалу, чтобы видеть лучше, видеть, как сборит ткань над кожаной сбруей, видеть, как кто-то в зеркале сперва медленно и неуверенно, а потом все откровенней ласкает его тело: грудь, живот, твердый, почти загнутый к животу член. Он гладит, то едва касаясь, то с нажимом, рисуя на себе карту следов этих прикосновений, точно зная, что останутся следы. Он подается навстречу своим же рукам, хрипло и часто дыша. Боже, он сломан, сломан, сломан. Стив представляет себе человека, за собой, почти чувствует твердое тепло за спиной, и у этого человека лицо Баки, а иногда — вспышками — его собственное лицо, и он хочет больше, еще больше, и он горбится сильнее, а кожаные ремни прорезают почти до крови, и он глухо стонет в последний раз, кончая в собственную ладонь. Остро хочется плакать. Стив не позволяет себе плакать. Стив принимает душ, меняет футболку на более свободную рубашку и заканчивает собирать вещи. Он не снимает сбрую при этом. Черт, он даже не собирается ее возвращать. Новую, для форменного костюма, Стив заказывает на следующий день.