Гурманы

Они были гурманами с юных лет. Гектор Барбосса полюбил роскошь, прозябая в бедности, полюбил изящество, не видя его, полюбил утончённость, не зная такого слова. Он всей душой возлюбил изысканные блюда и прочие услады плоти задолго до того, как ему довелось попробовать их, а едва попробовав, воспылал неугасимой страстью к блаженству, которое они ему подарили. Но больше всего — о, больше всего он полюбил пьянящее ощущение собственного превосходства, великолепия и очень грациозной, а потому простительной слабости, несомое этими усладами. Полюбил, когда ещё не был капером, не был капитаном, не был пиратом. Уже стоя за штурвалом «Кобры», своего первого судна, Гектор рассудил, что мог бы добиться всего, чего так желал, честным путём, если бы не два препятствия. Во-первых, он ценил наслаждения не только тела, но и духа. Во-вторых, у него было весьма своеобразное представление и о тех, и об иных. А когда хочешь не только удовольствий, но и свободы, частенько приходится жертвовать одним ради другого. Со всем присущим ему артистизмом Барбосса отдался морю, и вехи его жизни стали сменять друг друга неумолимо, как морские волны. То и дело он или сносил все тяготы во имя свободы, или терпел несвободу во имя неги, надеясь, что когда-нибудь наконец сведёт свои стремления воедино. Именно поэтому всегда и во всех обстоятельствах он оставался настоящим гурманом. Ну а Джек Воробей был гурманом, потому что хотел Барбоссу.

***

Когда они впервые встретились, Барбосса сразу показался Джеку очень необычным. И вроде всё чин чинарём — особых примет сходу не обозначишь, целы все конечности и нет даже банальной повязки на глазу, однако собственных глаз не отвести. И наружность, и сама личность Гектора Барбоссы будто бы состояли из сочетания грубости и изысканности, неряшливости и фатовства, закалённости и изнеженности. Опять же, так можно сказать про многих пиратских капитанов. Но только этот странный капитан, казалось бы, полностью отдавал себе в этом отчёт, гордился этим и даже… целенаправленно поддерживал такое впечатление. Было похоже, что он каждую секунду наслаждается своей персоной, спокойно и величаво. Он будто постоянно пробовал всё вокруг на вкус — и в том числе себя самого, сознавая, что это блюдо на любителя, но, тем не менее, именно оно главное на любом столе. Такой разновидности тщеславия Джек ещё не встречал. Это было маняще. Загадочно. А Воробей загадки любил, и больше всего те, у которых нет разгадок. Ведь тогда можно в любой момент просто объявить загадку нелепицей. Всё это Воробей, не склонный к рефлексии, осознал гораздо позже, уже на необитаемом острове, когда часами хмурил брови, пытаясь выстрадать понимание, что же он такого в Барбоссе нашёл. К тому моменту, когда нужная мысль озарила наконец его бедную голову, Джек был готов к гораздо худшему. «Что ж, — пожал он плечами, бросив за спину очередную бутылку из-под кошмарного французского рома, — у меня всегда были странные вкусы». Да, в те дни воспоминания о первой встрече не оставляли медленно запекавшейся головы Джека, громоздясь друг на друга, как пустые бутыли во всё больше растущей куче. И хоть бы одно разлетелось осколками… С неухоженной бородёнкой, в потёртом кожаном пальто, источающем запах пота, Барбосса держался как-то по-особенному грациозно, легко переходя от почти великосветских манер к истинно пиратской бесцеремонности и обратно. Даже его потрёпанная шляпа казалась необъяснимо роскошной. Джек удивился, что все вокруг воспринимают всё это как должное и не обмениваются недоумёнными взглядами, которые беспрестанно сопровождали его самого. Он-то нового пирата искренне считал экстравагантнее себя. Дело, кстати, происходило на Совете братства — собрании пиратских баронов, к которым Барбосса обратился за помощью, когда его «Кобру» потопили. Засмотревшись, Воробей едва не проморгал суть проблемы. Наверно, именно невнимательность и помогла ему выдать совершенно абсурдное предположение, что в нападении на шхуну виноват старый приятель Гектора Боря Палачник. Джек до сих пор помнит, как Барбосса развернулся к нему всем корпусом и вперился в лицо холодными серо-голубыми глазами, надменно вскинув подбородок. А предположение-то верным оказалось. Да уж, Барбосса сразу впечатлил Джека дальше некуда. Приглянулся, словом. В душу запал. И, как бы ни черна была его душа, Барбоссе было в ней не измараться — больно уж сам грязен. Что в переносном, что в прямом смысле. Джек давно привык к грязи — к ней привыкали все пираты, но мало кто желал грязь, особенно когда рядом были чистые красивые тела. Джек желал. Изнывая от собственной ненормальности, он любовался страшно запущенными зубами Гектора (такие зубы часто бывают у матросов, но редко встречаются у капитанов), любовался лицом, не то слегка покрытым паршой, не то сильно заросшим грязью, любовался чёрными длинными ногтями, спутанными волосами и засаленной бородой. Ни один человек, сколь угодно мытый и ухоженный, не вызывал у Воробья и отдалённо подобных чувств, будь то мужчина или женщина. Гектор был как первый крепкий хмель, как первый восторженный клич в морской битве и первое ранение в ней же… Он был как «Чёрная Жемчужина» после унылых военных кораблей. Но даже когда эти два прекрасных явления объединились и Гектор стал квартирмейстером, а заодно старшим помощником на «Жемчужине», Джек долго не знал, как к нему подступиться. И хотя он никогда не видел, чтобы Барбосса был с женщинами или даже говорил о них в определённом контексте, а значит, план вполне мог удастся, что-то неизменно его останавливало. Предлагать разделить постель прямо было не лучшей идеей — Воробей боялся едкого ироничного взгляда Гектора, от которого могла бы тут же пропасть охота. Надеяться на алкоголь тоже не приходилось — Джек видел, что помощник и так считает его безалаберным, а если он предложит на полдня лишить корабль всего начальства, отдавшись во власть хмеля, это точно не укрепит доверие. Барбосса был сложный, непонятный, и Джеку оставалось лишь наматывать вокруг него круги, ожидая незнамо чего. Иногда он осторожно трогал его за плечо пальцем, и, когда Гектор оборачивался, уже открывал рот, чтобы что-то сказать, но передумывал, оставляя того в недоумении. У них и цели в жизни были разные. Воробей хотел быть свободным — даже не как птица, а как сам ветер, его звали приключения, манило всё неизведанное, рисковое. Ну а Барбосса… Некогда Джек, желая узнать своего помощника поближе, спросил его, почему тот подался в пираты. Барбосса хитро усмехнулся и доверительным шёпотом сообщил, что его всегда впечатляли роскошные капитанские каюты. Капитанские каюты. Нет, ну подумать только. И ведь при этом Барбосса был отважным, очень отважным пиратом. Отвага давалась ему как-то легко, что тоже оставалось непостижимо для Джека, который перед каждым отчаянным поступком был вынужден собирать всю волю в кулак. Воробей часто вспоминал случай, демонстрирующий это удивительное слияние отваги и тяги к шику. Однажды он, без дела ошиваясь возле стоящего у руля старпома и в очередной раз оглядывая его с ног до головы, подцепил двумя пальцами массивный медальон, висевший у него на шее. — Красивая вещица, — сказал тогда Джек. — Что это в серёдке? Рубин, гранат? Я слышал, такие камни лучше всего помогают обуздать страх. Вы чего-то боитесь, мистер Барбосса? — Без понятия, о чём вы говорите, капитан, — осклабился тот. — Медальон мне просто нравится. И Воробей понимал, что это правда. В ту пору Гектор не был подвержен суевериям. Украшения носили многие моряки, но только Барбосса мог позволить себе делать это из чистого щегольства. Совершенно невообразимо для пирата. У самого Джека каждая бусина в патлах имела свой смысл. Не то чтобы они ему не нравились, конечно… Бесстрашный и беспощадный Барбосса любил комфорт, любил красоту, а ещё он, вполне ожидаемо, очень любил вкусно поесть. В те редкие моменты, когда команде удавалось разжиться свеженьким съестным, квартирмейстер просто расцветал. Воробей приглашал его на ужин и зачарованно глядел, как помощник вгрызается в сочное мясо и мякоть налитых тропических плодов. Наблюдая за Гектором, облизывающим пальцы с чудовищными чёрными ногтями и сладко жмурящимся от удовольствия, Джек так распалялся, что был готов залезть рукой в штаны — как в свои, так и в его. В таких случаях он был крайне близок к тому, чтобы предложить старпому нечто поприятнее еды. Имелась ещё одна причина, которая не позволяла Джеку заходить дальше мыслей. Он хотел Барбоссу не так, как обычно хотят подобных мужчин. Если их вообще хотят… Он мечтал взять его, овладеть его телом, проникнуть в него, пронзить. Он бы двигался в нём, глядя в глаза, жёлтые от рома, как от лихорадки, целуя широкую грудь, сжимая худые крепкие руки, оставляя засосы везде, куда мог дотянуться — их бы хоть видно было под грязью? Хотелось упиваться блаженством на его одновременно некрасивом и прекрасном лице — блаженством большим, чем когда он держал штурвал, полировал свои побрякушки или даже наслаждался хорошо прожаренной свининой. Стоны хотелось слышать, несдержанные, как ругань, да и саму ругань тоже… Интересно, когда Гектор стонет, выходит так же хрипло? Воробей представлял Барбоссу стонущим под ним, представлял, как облизывает пятнистые зубы, в то время как кривые острые ногти впиваются в его плечи, а сильные ноги сжимают талию до боли, и ему казалось, что его пах готов взорваться не хуже бочки с порохом. Он в несколько движений доводил себя до разрядки и каждый раз терялся, хочет ли кончить в горячий зад Гектора или на не менее разгорячённое лицо. Эти грёзы так одолевали Джека, что в конце концов стали невыносимы. В очередной раз изнывая без сна одинокой, но хмельной ночью, он принял твёрдое решение донести до Барбоссы свои чаяния и свою жаждущую плоть. Прямо сейчас. Сию же минуту, пока не передумал. И будь что будет. Он уже натянул один сапог, когда услышал шум в каюте, после чего занавес на входе в спальню откинулся, и перед глазами Джека собственной персоной предстал объект его грёз. При полном параде, во всеоружии, бодрый и как никогда решительный. Воробей расплылся в пьяной улыбке. — О, квартирмейстер! А я как раз хотел позвать вас и… — Ты больше не капитан, Джек. Команда смещает тебя с должности. Если бы Воробей не был так пьян и шокирован, возможно, он сумел бы что-нибудь придумать. Однако вместо того, чтобы стараться обхитрить Барбоссу, он попытался его вразумить. В ответ на увещевания Гектор, всегда вежливый с ним раньше, становился всё холоднее и неприступнее, пока просто не рявкнул в лицо: «Заткнись!» Вот тогда-то Джек и ощутил на своей шкуре, как сильно впечатляют Гектора капитанские каюты. Да, на одну лишь капитанскую кровать он явно не согласился бы.