Гурманы

После этого печального события Джек стал гораздо хитрее. Конечно, жизнь и без того поспешила преподать ему парочку мало совместимых с нею уроков, но такой бесценный опыт заменить не могло ничто. Именно Гектору и его предательству Джек был обязан тем, что научился мастерски строить планы, прорабатывать два-три запасных варианта и умело изворачиваться, если не сработал ни один. Когда судьба свела его с вероломным гедонистом в следующий раз, он уже был хорошо подготовлен. Так выглядела ситуация, если посмотреть на неё с рациональной стороны и с безопасного расстояния. Однако чем ближе была долгожданная месть, тем хуже у Джека выходило притворяться, что палящее солнце на острове выжгло его сердце до дна, и что он не понимает — его недруг давно наказан. Наказан страшно, изощрённо, и кара точно скроена по мерке, снятой с его души. Все десять лет Воробей гнал из головы мысли о том, как влачит свое существование Барбосса на проклятом корабле, истории о котором преследовали его в каждом порту. Не очень-то приятно слышать, что твой корабль проклят. Джек долго думал, что байки так задевают его именно поэтому. И всё же отдельные непрошеные картины просачивались в его голову, как сочится вода в трюмные щели, скапливаясь на дне гнилой зловонной жижей. Откачка такой жижи — самая тяжкая работа на судне, которую выполняют либо юнги, либо провинившиеся матросы. В голове матросов не было, и возиться с протечками Джеку приходилось самому. Неудивительно, что он всё чаще сдавался и под конец даже засыпать не брезговал в этом болоте. Наверно, думал Воробей, Барбосса осознал проклятие очень быстро. Если другие могли решить, что просто с непривычки пресытились пирами и утехами, то Гектор понимал, что такой человек, как он, не может пресытиться. Да, он осознал проклятие очень быстро, но долго, долго отрицал. Продолжал отрицать и тогда, когда лунный луч впервые высветил пятна тлена на руке, отчаянно сжимающей медальон с красным камнем… Что с ним было потом? Как он не сошёл с ума? Или, быть может, сошёл? Но тогда возможно ли отомстить сумасшедшему? Джек представлял, как угрюмый Барбосса ходит по палубе, доски на которой скрипят тише, чем его обглоданные проклятием кости, и ему было страшно, как может быть страшно только в детстве, когда ты впервые слышишь, что души мёртвых способны гулять отдельно от тел. Никогда ещё Воробью не доводилось испытывать такое острое чувство неестественного. Он думал о том, что Барбосса источает трупную вонь, сам не ощущая её, и ему становилось дурно. Ещё хуже стало, когда Джек понял, что в таком положении тот даже этому запаху был бы рад… Во что может превратиться человек, у которого не только отняли самое дорогое, но и забрали половину его собственной сути? Джек не находил ответа. Ему уже плевать было, отомстит он или нет. Ему хотелось это увидеть.

***

Как бы ни страдал покаранный Гектор ранее, в шаге от триумфа он оказался свиреп, яростен, полон оптимизма, а его рассудок был даже яснее, чем у самого Джека. Воробей с досадой отметил, что рад этому, хотя такой поворот сильно вредил делу. Барбосса не стал бледной тенью себя самого — вне сурового надзора луны он оставался таким же, как и был, разве что сделался старше. Впрочем, это ему только шло. Пока Джек пытался договориться с ним на «Жемчужине», Гектор саркастически усмехался, предостерегающе щурился, гладил бороду, когда был в сомнениях, потирал перевязь, когда задумывался, — словом, делал всё то, что всегда было в его привычках. Он был таким, каким Воробей его помнил, и это нервировало и восхищало одновременно. А ещё это путало все планы. И если бы это было единственное, что их путало… Может быть, чёрт с ней, с последней пулей? Некоторые черты и привычки Гектора стали даже ярче и рельефнее. Его любовь к яблокам, которую Джек замечал и раньше, из причуды превратилась в нездоровую тягу. Ну кто будет держать на столе огромную вазу с любимым лакомством, постоянно терзаясь невозможностью ощутить вкус? Под этим яблочным соусом Гектор казался особенно прекрасен… Ликуя, что Барбосса так легко обнаружил перед ним своё слабое место, Воробей не удержался от того, чтобы подразнить его. Румяное яблоко легло в ладонь, хрустнуло на зубах, замелькало у подвижных губ. Теперь Гектор был вынужден смотреть на них с вожделением. Увы, его испепеляющий взгляд слишком напоминал безжалостное солнце на злополучном острове. Как бы Джеку ни хотелось казаться частью желанного блюда, пришлось признать, что в глазах Гектора он был не более чем наглый червяк, добравшийся до спелого плода. Это было горько. Обидно. У самого-то Воробья желание никуда не делось. Дальнейшие события, правда, предоставили кучу возможностей для того, чтобы оно исчезло без следа — желательно вместе с владельцем. Очередная попытка бывшего помощника прикончить Воробья неплохо взбодрила его и переключила внимание на более насущные проблемы. Временно. И когда Джек осознал, что его продолжает влечь к этому грязному, самонадеянному, в высшей мере подлому мерзавцу даже после того, как тот в третий раз вытянул по одному его нервы и лихо сплясал на них, он понял, что он не просто гурман. Он грёбаный извращенец.

***

Когда они вернулись на Исла-де-Муэрте, Джек кипел яростью. Он не злился на Барбоссу за собственное влечение — это было бы глупо, но поводов для гнева хватало и без того. Вероятно, их было так много, что новые просто не вмещались. Как только Барбосса приказал команде атаковать «Разящий», в ход пошёл один из запасных планов. «Я брошу тебе монету, потом жди знака» — успел шепнуть Воробей Уиллу, когда его конвоир отвлёкся на обезьяну Барбоссы, норовившую сунуть лапу в сундук. Ручки у неё были почти такие же загребущие, как у хозяина. Расчёт заключался в следующем. Как только Уилл кинет монету к остальному золоту, Джек и Гектор одновременно станут смертными, и нельзя допустить, чтобы это произошло слишком рано. Вряд ли один и тот же момент будет благоприятен, чтобы успеть надрезать ладонь, бросить монету и вернуть её, куда полагается. Джеку ли не знать, какой искусный фехтовальщик Гектор Барбосса, и насколько он превосходит в бою его самого — за это время он успеет всё сообразить и нанесёт Джеку изворотливый удар в сердце, едва краденое золото займёт своё место. Нет, внимание Гектора стоит отвлекать грамотно, и лучше в два приёма. Пусть юнец докончит дело, когда Барбосса неловко повернётся, подставится под удар — словом, окажется в уязвимой позиции. Уилл мог всего этого не понять, однако Джек надеялся, что ему хватит ума не обдумывать приказ. Мальчишка, конечно, недогадлив, но такой простой инструкции ему следовать под силу. С каким восторгом Воробей схлестнулся с Барбоссой! В резких, частых ударах он вымещал всё, что накопило его сердце, всё, чего оно больше не могло в себе держать и должно было наконец исторгнуть — как море исторгает сор и сокровища. Гектор дрался не менее азартно, а неистовствовал даже больше. Пространство между ними искрилось в буквальном смысле: железо высекало столько искр, что их хватило бы, чтобы вновь зажечь Ад, случись ему потухнуть. Впрочем, Джек знал, что тому не бывать, пока существуют пираты. У Джека не было времени как следует оценить возмездие ацтеков. А ведь монету он прикарманил не только для того, чтобы стать неуязвимым; он хотел разделить участь Гектора, чтобы наконец понять, прочувствовать его бремя. А ещё он неосознанно стремился наверстать десять лет разлуки, став ближе к нему хоть в чём-то. Да, Воробью некогда было разбираться в телесных ощущениях, но он хорошо понял две вещи. Во-первых, его плоть, вопреки тому, что он знал о проклятии, не намеревалась тлеть медленно: в лунном свете она мгновенно слезала с остова. «Видно, легко ты готов отказаться от мирских удовольствий, Джек», — насмешливо прокомментировал это Барбосса. Во-вторых, других перемен не было. Единственная страсть, которая грызла Воробья в этот момент, болезненная, всеплавящая, осталась на месте. Она смирилась с тем, что не получит удовлетворения — видимо, потому ей не требовалась плоть. А может, она просто сожгла её изнутри. Или её спалила завистливая ненависть Гектора. Барбосса был великолепен. Казалось, он и проклятым обликом красуется. Воистину он продолжал считать себя — и был — главным блюдом на любом столе, превращая всё вокруг в пир, пусть даже это пир смерти и распада. И Джек услужливо любовался им: размашистыми движениями, пляшущей мимикой, чертами лица с кожей и без, пуговицей, которую срезал с пальто, пером, которое снёс со шляпы. Полновесные удары и внезапные выпады следовали один за другим. Летали полы кожаного плаща и концы поясов, острым блеском вспыхивали пряжки и сабли. Джек не мог отвлечься от лишних мыслей даже несмотря на выпученные глаза, устрашающий рык и деморализующий оскал Барбоссы. А может, именно из-за них… Когда Уилл поймал монету, битва стала ещё затейливее, ещё живописнее. Теперь каждый старался встать напротив мальчишки, чтобы не выпускать его из виду, и они закружились в подобии вальса. «Битва — она как танец, не правда ли? Увы, оба партнёра стараются вести», — нарочито громко сказал Джек, чтобы поддразнить Барбоссу и заодно держать Уилла в тонусе. А потом они о нём забыли. Когда Гектор отпускал колкие замечания, Джек не знал, чего больше хочет — отбрехаться или вцепиться зубами в исторгшие их губы; если Барбосса замахивался ногой, Воробью хотелось и увильнуть, и, перехватив её, рывком закинуть себе на пояс. В какой-то момент их битва стала ценна сама по себе — как жадные объятья, как близость ненасытных любовников. И, сколько ни гнал Джек пустые иллюзии и надежды, ему начало казаться, что Барбосса ровно так же понимает её смысл. Противники забылись друг другом, как, идя на дно, можно забыться морем, как, дыша полной грудью, можно забыться жизнью. Они, забравшие друг у друга самое дорогое, связанные больше, чем кто-либо на обоих кораблях, не имели сил расцепиться, словно вечное сражение было их наказанием в одном из бешено вращающихся адских кругов. Но, вероятно, Джек сможет обмануть и Дьявола? Воробей отказывается мстить. Пусть триумфатором будет соперник. Джек прервёт битву, соврёт, что это часть какого-нибудь плана, станет сражаться на стороне Барбоссы, согласится на меньший процент, на что угодно… Потом, конечно, всё равно возьмёт своё, но втихую, без открытой вражды. Хватит уже. С кем-кем, а с Барбоссой он быть врагами не хочет. Квиты. Да ведь и правда, предательство Гектора спасло Джека от того, чтобы он разделил его участь… Команда «Жемчужины» наверняка уже перебила всех на «Разящем», и если даже Уилл бросит монеты в сундук, это не спутает карты. Пистолет с единственной пулей оттягивал ремень, камнем лежал на душе, не давал покоя. Это внутреннее напряжение срочно хотелось разрешить, избавившись от груза раз и навсегда. И Джек понял, что надо делать. Он выстрелит. Он выпустит злополучную пулю в грудь Гектора, как в воздух. Эффектный жест примирения, который Барбосса наверняка оценит и который ничем ему не повредит. Джек взвёл курок. — Десять лет ты хранил пулю, чтобы потратить её зря? — Гектор не мог не прокомментировать то, что показалось ему безбашенной глупостью. Воробей лучезарно улыбнулся и нажал на спусковой крючок, дав прогреметь выстрелу. Он уже приготовился ответить нечто остроумно-согласное, как его боковое зрение зафиксировало то, что было крайне неприятно. Крайне нежелательно. Неуместно, как виселица на свадьбе. Мальчишка со скучающим видом стоял у сундука и вытирал кровь с руки. Джек почувствовал, как в его голове заворочался чёрный спрут, пронзивший холодными щупальцами грудь, живот и ноги. — Нет, не зря, — пафосно провозгласил идиот. Джек перевёл глаза на Барбоссу. Впустил в себя его последние слова, принял, хотя не имел на то никакого права, предсмертный взгляд, полный укоризны. Впитал всей своей сутью пятно на груди — красное, как камень в медальоне. Вскоре всё было кончено. Яблоко, выскользнув из плаща Барбоссы, скатилось по равнодушному золоту и пропало где-то во тьме. Даже тут яблоко… Вкусное, наверно. Да, сегодня они оба потеряли свой запретный плод. Но успели сполна понести за него наказание. Воробей вздохнул. — Ну и зачем ты это сделал? — спокойно спросил он. — В смысле?! — растерянный Уилл округлил глаза. — Ааа, — махнул рукой Воробей и, отвернушись, направился прочь, покинув озадаченного дурня. На труп он старался не смотреть. Теперь Джеку тоже было холодно. Сундук наполнился, а его душа опустела. Ирония — горькая, как морская вода на губах, когда нет больше ни рома, ни питьевой воды, нет вообще ничего и никого, и даже слепящее солнце ушло за горизонт. …Впрочем, осталась «Жемчужина». — Я бросил монету, когда ты взвёл курок! — не отставал недоумок. — Это не было знаком. — Мне что, ещё час надо было ждать, пока ты натанцуешься?  — К твоему сведению, танцы могут быть медленными. Я, конечно, понимаю, что тебя не зовут на балы, но, думал, ты хоть в щёлку подглядывал. — Ах, простите, капитан Джек, что ангажировал вашу даму без спроса! — взбеленился Уилл. — Мне показалось, фигуры этой кадрили вам непосильны! — Слушай, заткнись, ладно? Просто заткнись. Наивный, глупый выкормыш кузнеца, знающий всё о шпагах, и ничего — о людях. Пират по крови, для которого мир пиратов так и остался чужд. Джеку не было стыдно, когда он отправил его к Дейви Джонсу.