I don't belong here

You know it's hard sometimes Being humankind Keeping up with the pace Three Days Grace - Human Race

Он открывает глаза. Вокруг него лица и голоса, мешанина выражений и интонаций, и после этого — после этого открытия глаз, словно это было его рождение или воскрешение, — он уже никогда не бывает один. Даже если рядом никого нет, с ним остается это незримое скрывающееся присутствие. Он откуда-то помнит ощущение чужого пристального взгляда. Иногда ему хочется побыть одному. Но нет. Они говорят, что он был снайпером — лучшим из лучших, солдатом — лучшим из лучших, созданным для боя и крещенным в бою. Он не верит ни единому их слову. Но они продолжают говорить. Разные лица и разные голоса — они преподают ему его прошлое. Факты, которые он не может ни подтвердить ни опровергнуть. Они говорят, что он получил страшные раны, попал в плен и был спасен. Они говорят, что потребовались годы и усилия лучших врачей, чтобы вернуть его к жизни. Вернуть ему жизнь. Значит, это все-таки было воскрешение, решает он. Но не чувствует, что жизнь вернулась к нему. Они говорят, что его мозг не пострадал, но те раны, те травмы — повредили его память. Они говорят, что память вернется. Он — сомневается. Но. Совсем не верить сложно. Его левая рука, металлическая, чужая, он задевает пальцами кожу у себя на бедре и вздрагивает от холода. Раны, травмы, да? Эта рука, в целом, подтверждает их версию. Он управляется с ней легко и привычно, почти виртуозно. И это — нет. Это — не подтверждает. Он не знает, что думать. Они дают ему квартиру и пенсию, они дают ему работу и врачей. Они дают ему жизнь. Скрипяще-глянцево-новую, как его новые документы. Все, что у него есть теперь — такое. Он не подходит этой блестящей новизне, словно ему в ней тесно. Но. Это жизнь. И он выбирает верить им. Они говорят, что его зовут Джеймс. Имя металлически поскребывает в мозгу и отдается дрожью в основании шеи. Оно чуждое, чужое, оно тоже кажется тесным, неподходящим. Но. Пусть так. Он может с этим жить. И он живет. Он работает. Он выбрал верить — и больше не раздумывает над этим выбором. Джеймс любит крепкие сигареты и черный кофе, он криво ухмыляется, стреляя без промаха, и сдает нормативы с закрытыми глазами, чтобы никто не видел, как он их закатывает. Потому что. Как-то слабоваты планки для него. Будто тоже ему не по размеру. Джеймс умеет приказывать и умеет подчиняться — и то и другое, одинаково хорошо. Все, что он делает — безупречно. Джеймс — иногда думает он — умеет все. - Джеймс, - говорит ему Наташа после успешной миссии, смывая кровь и грязь в соседней душевой кабинке, - не умеет отдыхать. Он с ней не спорит. Он действительно не умеет. - Джеймс быстро учится, - отвечает он и ухмыляется, запрокинув голову. Наташа смеется. Ему нравится ее смех. Она зовет его с собой после, и Джеймс следует, без тени сомнения, уверенный, что ему есть чему поучиться у нее. Уверенный, что научится. Потому что он — лучший и он учится моментально. Клуб, в который она его приводит вызывает странный диссонанс где-то внутри, глубоко в нем, глубже, чем он сам себя знает. Это похоже на щекотку, на зуд там, где нельзя почесать. Это раздражает, это почти злит, но он идет за Наташей след в след, стараясь не оборачиваться, потому что от каждого взгляда через плечо зуд становится сильнее, уходит глубже, и ощущение неправильности растет и ширится. Оно проходит после первого коктейля. Очень крепкого, надо сказать. «Это другой век, - почему-то думает он. - Это другой век». Какой — другой? Иногда Джеймс не понимает сам себя. Вот как, например, сейчас. Но Наташа тащит его на танцпол, и он подчиняется. Джеймс очень быстро учится. Очень. Но ему, даже, пожалуй, нравится. Тяжелый жесткий бит прошивает череп, растекаясь под кожей колкой пульсацией, Джеймс никак не может отделаться от ассоциации с электричеством, он не знает, откуда она, но ритм вибрирует во всем его теле, зудит в самых костях, смешиваясь с тем проклятым чувством диссонанса, засевшим прямо по центру груди, между легкими. Но он продолжает двигаться, не теряя концентрации, потому что его контроль над телом идеален. Он понимает, что ему даже не нужно учиться танцевать: он уже умеет это. Рубашка мешает ему, липнет к телу, и его злит это, такое похожее на попытку обездвижить. Он рвет полы в стороны, то ли расстегивая, то ли действительно разрывая. И вытягивает из наташиных рук коктейль, пьет жадно сладкое и густое, и очень крепкое. Снова, очень крепкое. Он ловит в объятья девушку, вроде бы смутно знакомую, но он не уверен, он только знает, что она не несет угрозы, а значит с ней можно почти все. И он играет, забавляется: глядя ей в глаза опускает кубик льда, выловленный из бокала, в вырез ее блузки. Ощущение собственной свободы бьет под челюсть, но девушка — только льнет к нему, скользя промокшей тканью блузки по его коже. Она смеется, горячая и живая, двигаясь с ним в одном ритме и прикрывая мутные глаза. Он чует ее запах, жаркий и влажный, чуть с кислинкой, так отчетливо, словно это единственный запах здесь. Кажется, он смеется тоже, Наташа протягивает ему еще один стакан, он берет, он пьет, он закрывает глаза. Он отдает телу команду — незнакомую, впервые — расслабиться. Отдыхать. Он учится и учится быстро. Наташа вкладывает в его ладонь несколько мелких таблеток, и он мгновенно запрещает себе думать о безопасности, это Наташа, она не стала бы его травить, и он глотает таблетки, запивая неприятный привкус текилой, думая, что хотел бы слизать соль с чужой кожи. И он смеется, бездумно, беспечно, потому что ему — хорошо. Его телу — хорошо, его разуму — тоже. И почти свободно — тоже, он словно выбрался из рамок имени и нормативов. И приказов. Джеймс учится отдыхать — он почти, почти совсем это умеет. Не хватает буквально мелочи. Но он доберет и ее. Он учится быстро. И он может все. Диджей меняет трек, и девушка куда-то исчезает, мазнув липким поцелуем по щеке и губам, а он закрывает глаза и позволяет себе раствориться в музыке. Она у него под кожей, она у него внутри, тяжкой пульсирующей молнией от макушки до ног, возвращающаяся в тело глухими дрожащими ударами в подошвы ботинок. Это немного похоже на взрывы. Это очень похоже, но он не хочет думать об этом. Он не думает об этом. Толпа вокруг сходит с ума, кто-то кричит, кто-то целуется, Наташа громко смеется, и он вторит ее смеху, позволяет телу раскачиваться вместе с остальными, позволяет кому-то распустить его волосы, несмотря на дрожь пробегающую по спине, когда касаются головы. Джеймс смеется и смотрит, смотрит на искаженные лица вокруг, но это не боль на них, это не боль, это наслаждение, это опьянение, это дистиллированный, растянутый экстаз. Люди приходят и уходят, они скрываются в полумраке задних комнат и возвращаются обратно, и он хочет знать — он знает — что там происходит. Музыка — то что они называют музыкой, господи-блядь-боже! — обжигает кожу пустынным солнцем, огнем пожара, взрывной волной. Ему — горячо. И он даже не думает сопротивляться, когда мужчина в смехотворно-тесной футболке утягивает его прочь из толпы. Он только облизывает пересохшие губы следя за движеием натянутой на широченных мышцах ткани, и послушно, и так мягко, позволяет себя вести. Джеймс умеет — теперь точно умеет отдыхать, и это не работа сейчас, он свободен и позволяет себе отложить все на потом. Потом, потом, все потом — когда-нибудь, но сейчас — пусть этот незнакомец делает все, что хочет. Что сможет. Джеймсу — горячо. Он горит весь, а у этого парня горячие губы, сухие, жесткие, жадные — ровно такие, как надо. Ему надо. Им. Горячо. Джеймс целует, торопливо и глубоко, вылизывая чужой рот и чувствуя чужую ладонь на ширинке, длинные пальцы, сжимающие его сквозь ткань. Он стонет хрипло, пытаясь развернуть парня к стене, но тот не дается, наваливается всем телом. Опасность. Нет — горячо. Параметры миссии… Нет. Джеймс смеется и толкает парня вниз. Тот поддается. Это картинка, которую он хочет выбить на внутренней стороне своих век, он хочет закрывать глаза перед сном и видеть это. Не неясные тени или призраки миссий, но вот это: этого мужчину на коленях, его широкие плечи, рельеф тугих мышц на упертой в стену руке, влажные от жары волосы, мутно-золотистые, пьяный взгляд исподлобья, такой дикий, что цвет глаз невозможно различить из-за расширенных зрачков. Он хочет нарисовать это. Если он умеет, он так и сделает. Потом. Сейчас — он стонет, не сдерживаясь, запуская пальцы в волосы незнакомца, он представляет, как они смотрятся вместе /так правильно/. И он вцепляется зубами в металлическую ладонь, это на вкус как кровь, но нет, крови тут быть не может, он скорее сломает себе зубы, но он неистово пытается не закричать. Потому что он почти видит самого себя: склоненную голову, расширенные черные глаза, которые не черные на самом деле, даже близко не черные, но. Он слышит. Свое тяжелое сбитое дыхание и шорох одежды и скользкие непристойные звуки, с которыми его член входит в чужой рот. И это так. Горячо. Так сильно. И он хрипит, запрокидывая голову, бьется затылком в хлипкую стенку. И хватает этого парня за шею, жестко, но правой рукой, правой, потому что он все же не совсем слетел с резьбы, и тянет его ближе к себе, заставляя брать глубже. И вбивается в жаркую глубину его рта, в мокрую, обжигающую сладость, быстрыми короткими толчками, потому что ему хочется еще. И еще-еще-пожалуйста-ну-давай! еще. Еще. Джеймс сдавленно стонет, высохшим колодцево горлом, путается пальцами в волосах случайного любовника, который сейчас — вот именно сейчас — кажется почти возлюбленным, тянет его на себя. Это должно быть больно. Это — больно? Он не думает об этом. Воздух рвет легкие — каждый вдох через силу, перед глазами разноцветные блики, а мир плывет. Это хорошо, до нереальности, до безумия. Прозрачное, кристально чистое наслаждение. Желание — откровенно звериное — впиться зубами туда, в основание шеи, где лежит его ладонь, и трахать, трахать, трахать до бесчувствия, до белой пелены перед глазами, так, чтобы этот парень кричал от боли и кайфа, так, чтобы он забыл и свое имя, и своих родителей, и свою жизнь, и самого себя. Иметь его целиком так же, как сейчас Джеймс имеет его жаркий рот. Любить его так же, как сейчас он любит эти спутанные короткие пряди, за которые так удобно тянуть, пропускать сквозь пальцы, почти ласково, почти, потому что это не время для ласк, не время и не место. Слишком горячо. Слишком сладкий, бархатистый язык, слишком быстрые движения, подводящие к грани, слишком хочется дойти до предела, узнать, где этот предел. Есть ли он вообще. Между «кончить и умереть» или «уйти и жить дальше» Джеймс определенно выбрал бы первое, но никто не требует выбирать, и он просто продолжает двигаться, короткими рывками трахая сладкий рот незнакомца, который совершенно не возражает, судя по стонам. Он, черт бы его брал, очень даже «за», и Джеймс «за» тоже, и он чувствует этот жар, растекающийся по венам вместе с кровью, пузырящийся пеной, и живет ощущением распухших покрасневших губ и скользящего между ними члена. Они рвано дышат, оба, пытаясь ухватить лишние глотки кислорода, задыхаясь, закашливаясь, и оба - стонут, длнно, на выдохе, а по телу Джеймса прокатываются колкие волны безумного жара — сумасшедшего наслаждения — и подкашиваются колени. Хочется кончить. До боли. До безумия. Хочется, чтобы это длилось вечно. Он хочет так сгореть. Горячо. Джеймс гортанно стонет, всем телом ощущая накатывающий оргазм, и жмурится, запрокидывая голову, жестко впиваясь пальцами в затылок парня, не давая ему отстраниться. Он кончает со сдавленным криком, беззвучным, рвущим глотку, глубоко в горло безымянного незнакомца, забывая дышать, и не отпускает его от себя, пока перед глазами не начинают плыть темные круги, а легкие - гореть уже от недостатка кислорода. Тогда и только тогда он разжимает пальцы. Правой, спасибо господи, правой руки. Парень кашляет, вытирает губы, выглядя до боли — до ужаса — молодым. Джеймсу кажется, что он видит не его, но отражение в кривом зеркале, где на месте мужчины, большого и мускулистого, оказывается хрупкий мальчишка с костлявыми плечами и вечно нахмуренными бровями. - Нормально? - спрашивает Джеймс, отводя взгляд. Парень кивает, кашляет снова, торопливо помогает застегнуть штаны, и Джеймс уходит, старательно не оглядываясь. Это просто отдых. Просто танцы. Просто секс. Нереальный, невозможный, безумный. Но просто секс. Он научился, ведь так? Он отвечает ироничным салютом на широкую ухмылку Наташи, и опрокидывает в себя еще пару рюмок текилы, не чувствуя ни вкуса, ни крепости, ни удовольствия. Уже ничего. Жесткий бит режет уши и отдается болью в затылке. Ночь заканчивается, и Джеймс думает, что это немного похоже на сон. Он только не может определиться: хороший или кошмар. В любом случае, когда на следующий день, он спускает курок, глядя в перекрестье прицела — его руки не дрожат.