Дети легенд

Дети легенд Когда солнце скрывается за линией моря, и сиреневые сумерки ложатся на успевшие раскалиться каменные улицы, приходит время историй. Детей укладывают в постель, и те не желают засыпать без любимой истории, в кабаках от певичек требуют длинные тревожные баллады, льются залихватские байки из уст молодых, дребезжит затертая до дыр стариковская правда. То, что было днём, не важно уже: лишь малая доля событий окажется у кого-то на языке, а ещё меньше переживет завтрашний день, и лишь единицы, самые крохи останутся в веках… Людям не дано предугадать, какой из их поступков запомнят: последнюю ли дуэль, неловкое ли падение, удачную ли шутку, но каждому из них так хочется, чтобы их, именно их, помянули однажды добрым словом. Жизнь меркнет вместе с тем, как меркнет солнечный свет. Людям свойственно одновременно и забывать, и врать, и надеяться на то, что их судьбы не забудут и не переврут. Они любят спорить, с самого детства обучаясь сначала — искусству болтовни, затем — ссоры, и только после, если уж повезет дожить — дискуссии. Люди перебивают друг друга и готовы драться за свою правду, но годами и веками повторяют сказки, в которых истины — повезет, если треть. В сказках много лжи, но эта ложь шипит, как шипят ужи на заросших берегах за городом. Эта ложь — спасение людского рода: если и укусит, то не отравит. Лишь покажет ребёнку, что стоит бояться змей. Главное — чтобы не сверкнула среди черных ужиных серебристая спинка гадюки-легенды, чтобы песчанка-истина не мелькнула по песку охряной молнией… Я видел, как ловят гадюк, как забивают их палками до смерти. Как потом — забавы ради, вешают их себе на шею, хвалясь победой, и что из этого порой выходит — тоже видел. Порой гадюка лишь оглушена, порой — она оказывается ужом. Может, я и вру, как врут о том, что Бьянку из ближайшей к городу деревни сожрали волки. Может — правдив, как легенда о том, что людей сотворили из трёх капель воды и одной винной капли, а потому лишь один из четверых может не пить всю жизнь, и не знать горя. Не дойти до края, не отыскать первую охряную нить на голове богини клубков и воспоминаний. Она устала расчёсываться и пытаться обрезать свою тяжелеющую с каждой секундой косу, она легла на спину в поле, и ее волосы оплели весь мир. Говорят, будто однажды найдется герой, который ниточка за ниточкой, расчешет весь этот свалявшийся за тысячелетия клубок, и вот тогда-то миру точно придет конец. Потому и нельзя искать начало мира — лишь верить тому, о чем говорят няни: мол, однажды у первого бога закончились истории, и он создал людей, чтобы те развлекали его. Первый бог выдумал вражду, любовь, голод, счастье, смерть, рождение, болезни и все остальное, и дал людям жить с этим так, как им заблагорассудится… Но людям, как всегда, было мало, и тогда они выдумали нас: богов, героев, магов, вроде меня, и многих, многих других… Персонажей для новых волшебных историй, живущих в одном с ними мире. Люди берегут друг друга, и врут лишь из-за того, что добрый человек, укушенный песчанкой, хочет, чтобы то место, где настигло его несчастье, огородили бы высоким каменным забором. И те, кто в таких случаях знает правду, помогают укушенному построить забор, даже если это глупо совсем, и песчанка сбежала давно, когда ещё не был положен первый камень. Идёт время, и те, кто построил забор, умирают, за ними умирают их дети и внуки, забор дряхлеет, идёт трещинами, потом окончательно падает, но няни продолжают рассказать дальним-дальним потомкам укушенного о том, что нельзя гулять по тому месту, иначе рассердится красавец-бог, властелин песка и праха. Я думаю об этом, слушая кормилицу своей сестры. Сестренка уже может говорить, а значит — спорить, а значит — врать о том, что верит в россказни этой старой женщины. Сестренка умна, она уже догадалась о том, как притвориться человеком. Всего лишь — зови подобных себе богами или, в крайнем случае — героями. Восхищайся и смейся. Ищи правду, пока не обожжешься о ту, верную и прекрасную легенду, в которую верило столько людей, что из нее появилась ты. Мою легенду рассказывают мальчишки, которым надоело сидеть у материнских юбок, которых держат взаперти и не пускают бродить по полям, когда в небе собираются тяжёлые тучи. Сидя у теплого камина, они с тоской смотрят на молнии, храбрятся друг перед другом, что не дрогнут от раската грома, подначивают бежать через большое поле в самый разгар грозы. В ответ на упрёки взрослых они лишь вскидывают головы и с уверенностью заявляют «есть мальчик, которого молнией много раз било, а он — живой». Я и впрямь жив. Видишь, сестрёнка? Моя легенда глупа, и все, что я могу — стоять посреди поля в грозу, подставляться под порывы ветра, дрожать от потоков ледяной воды, и только изредка — поднимать руки, чтобы встретить молнию. Зачем? Чтобы хоть иногда вспоминать о том, что я — уже не человек. Легенды бывают глупыми, но они дали нам способность жить так, чтобы о нас сложили ещё одну легенду. Давно уже живучие истории не вершатся простыми людьми, мы проживем полную приключений жизнь, останемся историями, и это правильно. Это тоже выдумал первый бог. Но кто же, в таком случае, выдумал его?