Мальчик на качелях

Месяц спустя. Стас сидел на широком подоконнике больничной палаты, поджав под себя правую ногу и свесив левую. За окном уже выпал первый, ранний снег, на время прикрыв осеннюю слякоть белым тонким покрывалом. День был типичный для поздней осени – серенький, хмуроватый, но первый снег искупал всё. Нереально огромные, какие-то мультяшные снежинки парили в воздухе, опускаясь на шапки и волосы вечно спешащих за больничным забором прохожих, превращали воротники курток в изысканные меха, оседали на стеклянных крышах автобусных остановок. Городу не было особого дела до подростка, сидящего на больничном подоконнике с томиком Станислава Лема, который он вроде бы читал, а на самом деле держал для отвода глаз. Эту старую книгу, изданную ещё в семидесятые годы прошлого века, принёс Стасу Алик, и Стас неожиданно для себя влюбился в странные миры польского фантаста – в Солярис и Эдем, в рассказы астронавта Йона Тихого, в хроники пилота Пиркса. Это было несовременно, но странно созвучно собственному состоянию Стаса. Он знал, что с завтрашнего дня для него начнётся новая жизнь. Стас ничего не помнил из того, что было после выстрела Владимира Степановича, очнулся он только через двое суток в больнице, рана, хоть и не очень опасная, оказалась достаточно болезненной и заживала долго. Так что в больнице Стас провёл чуть больше месяца – сначала срастались кости и заживала рана, потом… потом выяснилось, что ему пока некуда идти. Практически всем родителям учеников из «Сияния» запретили приближаться к детям, в дальнейшем многих ждало лишение родительских прав и отец Стаса – как выяснилось, всё-таки отец, был в их числе. Так что подростки оказались - кто в больнице, кто в кризисном центре, а кто и в психиатрической клинике. Дело получило большую огласку, замолчать и замять его было невозможно, на контроле дело держал сам Павел Астахов, более того, Стас уловил неясные намёки, что вся история дошла до Президента, и тот, вроде бы, лично потребовал позаботиться обо всех подростках. Так и оказались все освобождённые кто где. Вместе со Стасом в Первой Городской детской больнице оказались Димка Маевский, Лёнька и Ян. Тюню поместили в кризисный центр под постоянное наблюдение психологов, как и многих других ребят из «Сияния». А вот Марк… Марк оказался в специализированной психиатрической больнице, ему поставили диагноз «шизофрения» с кучей всяких латинских дополнений насчёт синдромов и синдромчиков. Стас уже знал всю историю с пленением Толяна и Лехи, знал, как Толяну досталось от Марка, и как тот чуть не покалечил его, пытаясь бежать. И про великий Тюнин подвиг тоже знал – к большому огорчению всех, кто пострадал от Марка, тот всё-таки выжил после Тюниного удара, но что-то в его организме необратимо нарушилось, и теперь у Марка были серьёзные проблемы даже с тем, чтобы ложку до рта донести – руки еле повиновались, ноги не повиновались вовсе, и перспективы излечения опорно-двигательного аппарата не было. Про шизофрению и говорить не стоило – все и так знали, что это болезнь неизлечимая. Так что Марк завис в спецпсихушке без всякой надежды покинуть когда-либо эти гостеприимные стены. Алик поднял дело Тюниного отца, и оказалось, что это чистой воды подстава компаньона, желавшего заполучить налаженный бизнес, и теперь оставалось ждать только формального решения суда, который освободит его из-под стражи и даст возможность воссоединиться с сыном. А пока Тюня постепенно приходил в себя, превращаясь из запуганного зверька в человека. Процесс, конечно, долгий, но Алик, рассказавший об этом Стасу, искренне надеялся, что всё получится – ведь Тюня сумел сделать первый шаг сам, выступив против Марка. А отец Тюни искренне любил своего сына и очень надеялся, что сможет помочь ему забыть весь тот ужас, который подростку пришлось пережить в «Сиянии». Мать Димки, когда до неё дошли известия о настоящем лице доброго педагога, попыталась сделать хорошую мину при плохой игре, но не вышло. Димка наотрез отказался видеться с матерью и заявил, что будет жить со своим настоящим отцом – Николаем. Тот практически сразу после освобождения открылся мальчику, его отцовство было подтверждено анализом ДНК, но за право Димки быть с отцом ещё стоило посражаться. Однако Алик клялся, что сделает всё, чтобы Димка и Николай, которые, кстати, очень быстро стали испытывать друг к другу по-настоящему тёплые, родственные чувства, смогли быть вместе. Димка стал для Николая светом в окошке, а мальчик, чувствуя искреннее отношение отца, отвечал тем же. Стас по-настоящему был рад за них. Самого же Стаса часто навещал Алик, пару раз забегал детектив, помогавший Алику в расследовании – Дэн, который постоянно пытался подбодрить и Стаса, и других мальчишек. Мать Яна Ганелина, узнав обо всём, повела себя по-другому. Немедленно развелась с новым мужем и выгнала его. Антон ушёл практически, в чём был, поскольку всерьёз разозлившаяся и давно встревоженная судьбой сына женщина поклялась, что при приближении Ганелина к ней, сыну и маленькой дочке просто засадит его на длительный срок. Никаких прав на совместное имущество Антон не имел, всё было нажито до брака с ним, а в компании отца Яна он хоть и занимал высокий пост, но числился наёмным работником. Так что Майя Ганелина, разозлённая, что Антон врал ей о том, что сын находится в частной английской школе с очень строгими правилами, и даже показывал ей в доказательство письма от мальчика и какие-то фотографии, уволила его практически в тот же день, когда подала заявление на развод. Ян никогда не держал зла на мать, поэтому простил её. Майе Ганелиной, одной из немногих, было разрешено общаться с сыном, и Стаса радовало ещё и это. Но интереснее всех получилось у Леньки. Шустрый подросток настолько приглянулся Родионычу, что он в один прекрасный день явился в больницу, доведя медперсонал до состояния тихого охуения иконостасом на своей груди - Родионыч на мелочи не разменивался и ради такого дела надел парадку со всеми орденами и медалями, полученным не только за работу в полиции, но и за «горячие точки». Так вот, Родионыч предложил Леньке ни много, ни мало - оформить над ним опеку. Лёнька нашёл в себе силы поверить Родионычу, и сейчас его ждала реальная судьба сына полка, поскольку Родионычевы орлы тоже хотели принимать в воспитании парня самое горячее и непосредственное участие. Что же касается самого Родионыча и его орлов – начальство было в шоке от масштабов вскрытого в «Сиянии» гнойника и того, какие люди были в этом повязаны. Но от своих слов не отступилось, и не последнюю роль в этом сыграл поднятый Аликом шум в прессе. О деле «Сияния» писали все более-менее крупные газеты, начиная от «Комсомолки» и заканчивая «Жёлтой газетой». Так что никто из орлов, а тем более сам бравый полковник не пострадал, более того, все получили по письменной благодарности от начальства и по грамоте в деревянной рамочке на стенку. Но орлам было по фиг – главное, что детей спасли. Стасов «гость» оказался на редкость высокопоставленной скотиной, но, как и остальных, его, как выражался Родионыч, «взяли на горячем», а показания учеников «Сияния», которые они стали давать, утопили и его, и компаньонов по запретным забавам. Более того, делом «гостя» заинтересовался Интерпол, показания Стаса о вилле на Кипре только добавили масла в огонь. Интерпол, работая совместно с федералами, выяснил, что только за последние три года на виллу было привезено восемь мальчиков, которые впоследствии оказались в борделях кенийской столицы, где и погибли почти все за очень короткое время от жестокого обращения. Спасти удалось только последнего, отправленного в Кению два месяца назад. За эти два месяца красивый пятнадцатилетний подросток превратился в обтянутый кожей скелет с рубцами по всему телу и незаживающими язвами от сигаретных ожогов. Мальчика доставили на Родину, отыскали его родных, которые, как выяснилось, всё это время разыскивали пропавшего, и была надежда, что несчастный мальчишка сможет вернуться к нормальной жизни, хоть и весьма небольшая. Как выяснилось, мальчишек похищали под заказ всё того же «гостя», который практиковал, ко всему прочему садистские игры с несовершеннолетними. Одну из жертв этих игр на вилле всё-таки обнаружили – парень был явно старше обычных партнёров «гостя» и совершенно ничего о себе не помнил – ни имени, ни фамилии. Единственное, что он смог рассказать – что очнулся на берегу реки, оделся и побрёл по дороге, пока его не затащили в машину какие-то люди. Потом его продали хозяину виллы, который превратил жизнь парня в настоящий ад. Парня проверили по базе пропавших людей и тоже нашли родных, которые рассказали о том, что их мальчик отправился потанцевать в ночной клуб, и с тех пор его судьба оставалась неизвестной. Парень так ничего и не вспомнил о себе, по крайней мере, пока, но если бы Толян с Лёхой увидели его, это стало бы для них настоящим потрясением. Возможно, и станет. В дальнейшем. Но будущее пока скрыто. Что же касается "мамы Веры" и Никиты Свешникова - их следы так и затерялись на просторах нашей необъятной Родины. Не верила всё-таки бывалая зэчка властям. Может, и к лучшему. Стас простил Толяна. Ну, почти простил, после того, как узнал, что с ним сотворил Марк. Но решающую роль сыграло то, что Толян всё-таки – пусть глупо и неумело, но пытался его спасти, да и бурное искреннее раскаяние брата всё-таки сыграло свою роль. Стас не держал зла на брата, но возвращаться в свою прежнюю жизнь всё-таки не хотел. Тем более, что Вероника Венедиктова выразила желание позаботиться о нём, согласно завещанию своего покойного мужа, а Александру всё равно светило лишение родительских прав. Так что завтра, после выписки, Стасу предстояло уехать в Москву – к новой опекунше. Алик уверял Стаса, что Вероника очень добрая женщина и всё сделает для него, но Стас был немного обижен на Алика – ведь он надеялся, что его новым опекуном будет он. Но адвокат объяснил, что в силу его занятости по работе опекунство лучше оформить на Веронику, чтобы не было придирок со стороны социальных служб. Стас нутром чуял, что за этим кроется что-то ещё, но настаивать не стал. В конце концов, адвокат и так сделал почти невозможное – вытащил его из ада, в который мальчика отправил заботливый отец. Стас покосился на стоявшую у кровати сумку – заходившие накануне Оленька и Маргоша привезли ему все костюмы и заявили, что уши надерут, если он в Москве бросит танцы. Стас и не собирался бросать – он уже дико скучал по «Ритму», но вернуться дважды в одну и ту же реку не мог. А в Москве, как говорил Алик, для него масса возможностей будет заняться любимым делом – только сейчас Стас понял, что танец для него не просто хобби – это дело всей его жизни. И пусть кто угодно говорит, что это несерьёзно – чужое мнение больше не имело значения для Стаса. Он считал, что имеет право заняться тем, что ему действительно интересно и делает счастливым. А ещё Стас всё больше сближался с Яном – а то, что они оба теперь будут жить в одном городе, только радовало обоих. Стас пока не отдавал себе отчёта в том, дружба это или нечто большее, но справедливо полагал, что будущее всё расставит по своим местам. Как расставило в случае с Шелестом и Владимиром Степановичем, которые время, оставшееся до суда сидели в одиночках, ибо сокамерники не раз изъявляли желание свернуть им обоим шею. А после суда обоим предстояло на длительный, очень длительный срок отправиться на зону, из которой они уже вряд ли выйдут. Желание у зэков учинить расправу с обоими не денется никуда, а одиночек на зоне нет. *** Задумавшийся Стас и не заметил, как в палату вошёл Толян, достаточно регулярно навещавший брата, так как на него запрет не распространялся. Толян изменился за этот месяц, пережитое всё-таки встряхнуло его, из избалованного подонка он стал превращаться во вполне нормального парня, хотя работать ещё было над чем. Взялся за ум и Леха, он даже пообещал брату Витьку поступить в автодорожный. На радостях Лехина маман совсем бросила пить, упросила Витька купить ей точку на трассе и стала продавать шофёрам пироги и горячий чай или домашний квас – смотря по сезону. Неожиданно дело пошло, и радостная маман заявила Витьку, что копит денежку сыночке на институт. Витёк, который и сам мог оплатить хоть МГИМО, родительницу только поощрял – пока она была при деле, ей не лезли в голову всякие глупости. Знаменитых пирогов Толян и на этот раз принёс с собой – на этот раз, как он сказал, с вишней и с капустой. Пахли они вкусно, и Стас засмеялся: - Я так растолстею скоро! - Не успеешь, - грустно усмехнулся Толян, - ты ведь уже завтра уезжаешь… - Да, - твёрдо ответил Стас, - завтра. Толян опустил голову, вздохнул, а потом, собравшись с силами, проговорил: - Послушай… может, всё-таки поговоришь с отцом… он сам не свой… с тех пор, как… - Нет, - сказал Стас, - не начинай по новой, Толя, а то поссоримся. Всерьёз поссоримся. - Ему плохо, Стас. Очень плохо. Он раскаивается, правда, раскаивается. Я… я боюсь за него. - Бог простит. Я не могу. Не могу, понимаешь? В тот день, когда он привёз меня к Шелесту, я просил его, так просил… Ему стоило только взять меня за руку, развернуться и уйти. Я бы ему за это благодарен был бы до конца своих дней. А он просто ушёл, понимаешь? Просто ушёл. Так что не могу я… Не могу. Не проси. - Но ведь меня же… А я… - Тебя – да. Ты меньше виноват, хоть и… сделал то, что сделал. Это он тебя таким воспитал. Так что – нет. Ни говорить, ни писать, ни встречаться я с ним не буду. Это всё. Если буду готов… когда-нибудь… дам тебе знать. - Прости… Тогда… я поеду? Боюсь его одного оставлять надолго. Понимаешь? - Понимаю. Иди. Я тебе позвоню, как устроюсь. Надеюсь, что у вас всё наладится. Правда, надеюсь… - Но если что… ты ведь дашь знать? - Обязательно. Иди уже. Толян подошёл к брату, неловко обнял его и почувствовал, как тот напрягся. Умом Стас, может, и простил его. А вот тело… Тело не простило. Тело всё помнило. Стас заставил себя обнять брата в ответ, потом разомкнул объятие и повторил: - Иди уже. Толян кивнул и вышел из палаты. Стас наблюдал в окно, как он идёт через больничный двор, открывает калитку и садится в припаркованный красный «БМВ». В салоне был кто-то ещё, потому Толян, открыв дверцу, помотал головой, словно отвечая на заданный вопрос. Потом он прикурил и сел в машину, быстро рванувшую с места и растаявшую в предвечерних сумерках. Стас быстро-быстро заморгал, всё вокруг стало расплываться, терять очертания, и зашедший в палату Ян пристроил голову другу на плечо, провёл пальцами по щеке и тихо сказал: - Не плачь. Не стоит. - Не буду, - ответил Стас и через силу улыбнулся. Качели снова начинали свой долгий путь. На этот раз – вверх. *** Три месяца спустя по телевизору показывали репортаж с международного танцевального конкурса в Варне*. Камера со всех сторон обошла победителей – российскую юниорскую пару Марину Авдашенко и Станислава Милютина, исполнявших танец, который принёс им победу. Аргентинское танго. Танец был настолько хорош, что энергетика партнёров чувствовалась даже через экран телевизора – необъяснимо, но факт. Да и смотрелась пара на редкость эффектно - стройный светловолосый партнёр и смуглая кудрявая партнёрша, явно имевшая папу или дедушку из стран дружественной Африки. Но контраст только подчёркивал достоинства обоих. И глаза оторвать от танца было решительно невозможно. Сидевший в гостиной у телевизора в почти пустом огромном доме мужчина, не отрываясь, смотрел на танцоров. Особенно на мальчика. Мужчина прекрасно понимал, что вряд ли будет прощён, но он… он продолжал надеяться. Надеяться, несмотря на то, что его качели явно двигались вниз. А надежда – глупое чувство. Но вечное. КОНЕЦ *Варна - город в Болгарии. Дорогие мои постоянные читатели! Я очень благодарна вам за поддержку, за отзывы, и все ваши тёплые слова в мой адрес. Я благодарю всех, кто прочёл этот оридж, ибо мне он дался не так легко, как, может быть, казалось со стороны. Приглашаю всех, уставших от повседневности и ангста в новое путешествие по миру фэнтэзи. Скоро! Ваш(а) РавиШанкаР