Cheap Trick

Маска ему больше не требовалась. По крайней мере, не так существенно. Это было хорошо по нескольким причинам. Одна из них заключалась в том, что он проявлял признаки того, что может дышать самостоятельно и достаточно ровно без посторонней помощи. По другой — его речь не была приглушенной или неразборчивой, и ее больше не искажал пластик, закрывающий рот; до этого Себастьян гримасничал от боли, пытаясь повысить голос, но в конце концов вяло смирялся, дабы избежать разочарования от попыток общения, которые заканчивались болевыми ощущениями. Доктор Барнс объяснила ему все это, когда он, наконец, пришел в себя и стал достаточно вменяем, чтобы все понять. Что его легкое не схлопнулось полностью; что оно было повреждено и потребовалась операция. Что травмы каким-то чудом не задели ни одного крупного органа или артерии, за исключением селезенки, которая была удалена в ходе экстренной операции по прибытии в больницу. Но, блин, кому она вообще нужна? Селезенка практически бесполезна и, судя по всему, не нужна для нормального существования, так что ничего страшного в этом нет. Себастьян находился там уже вторую неделю. Ему все еще было слишком больно двигаться, и в основном он был прикован к узкой больничной койке — ощущение невидимых цепей жутко напоминало ему о Бриттани. Доктор Барнс, невысокая брюнетка со спокойным, но в то же время откровенным и прямолинейным характером, объяснила, что, скорее всего, его оставят в больнице как минимум на шесть недель, чтобы исключить возможные инфекции или проблемы с дыханием. Лица менялись одно за другим. Большинство из них выражали сочувствие, в то время как за яркими улыбками скрывались неуверенность и неопределенность. Разумеется, клан Хадмелов его навещал. Иногда они даже приходили все вместе. В другие дни по отдельности или парами. Временами заходила Мерседес, а один или два раза даже заглянул Медвежонок. Находясь в их компании, Себастьян испытывал странную смесь облегчения и гнева. В некоторые дни он был благодарен и восприимчив к их присутствию, но в другие его необъяснимо охватывал прилив негодования. В такие дни он уходил в молчание и заменял любые активные словесные ответы неопределенными улыбками и кивком головы, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы отвести вопросы о его поведении и удовлетворить посетителей настолько, чтобы они продолжали смеяться и вести себя так, словно в эти моменты он не умирал внутри. Его подруг все еще никто не вернет. Он по-прежнему находился в больнице. У него все еще не было брата. Его жизнь по-прежнему не принадлежала ему. Себастьян был похож на призрака. Какую-то безмолвную сущность, парящую вокруг, просто наблюдающую за ними, чувствующую их ауру, но не погруженную в нее... как будто он находился где-то между жизнью и смертью; где-то, где ничто не имело смысла, и он был каким-то безликим неизвестным, которого следовало бы разместить на обратной стороне пакета с молоком, где обычно находились объявления о пропавших людях. Он ощущал себя другим ребенком... с иной жизнью. Себастьян не мог перестать думать о том, что где-то там... когда-то у него была мама. Когда-то у него была семья. Когда-то у него был шанс прожить настоящую жизнь. И это чертовски угнетало — думать об упущенной возможности. Нет... украденной. Странно, но когда он чувствовал себя связанным с братом, в нем присутствовало какое-то извращенное подобие ценности, цели. Где-то он приобретал смысл, каким бы ущербным он ни был. Но теперь?.. Что именно будет? Среди постоянных посетителей встречались и новые лица. Незнакомые, но солидные персоны с мрачным выражением лица и грубой манерой речи, разговаривающие, кивающие, делающие записи и навешивающие ярлыки на его жизнь под видом детективов. Они спрашивали его обо всем, о чем Себастьян боялся говорить. Он не хотел с этим разбираться. Но они все равно приходили, собирая вопрос за вопросом его существование, как мрачный пазл. Вся его история была записана как тренировочное эссе, как нечто второстепенное. То, что Саймон сказал перед тем, как сброситься с крыши их дома, было правдой. Возможно, это было единственное правдивое утверждение, которое он когда-либо произносил. Судя по всему, Саймон был известным подельником ирландской мафии, орудовавшей в Род-Айленде. С ним связывали более полудюжины убийств. И это были те случаи, когда находили тела, вернее, то, что от них осталось. Никто точно не знал, скольких людей он хладнокровно убил за эти годы. Впрочем, подозрения наводили на мысль, что их число гораздо больше, чем предполагалось ранее. Саймон Келли... Себастьян пытался представить себе, что могло его изменить. Какой была жизнь Саймона до такого существования — лишенного всякой морали, искренности, бессердечного и равнодушного существования, которое он вел в зрелые годы? Даже у этого больного ублюдка было какое-то начало, была история, которая взрастила его пороки и злобу. От детективов он узнал лишь то, что Саймон неоднократно переходил из одной приемной семьи в другую, переезжал от родственников к другим, пока не оказался в бегах, и к тринадцати годам у него уже был солидный список правонарушений. В общем, знакомая история. Жестокое обращение, безнадзорность, чудовищные акты насилия... все это Саймон пережил еще до того, как ему исполнилось десять лет. Наблюдая за тем, как детектив записывал историю жизни Себа на листке бумаги, он не мог не почувствовать некую связь с ним. Его жизнь была изложена на листе бумаги и прочитана монотонным голосом; читатель отстранился от того, что на самом деле означали эти слова... просто озвучивал их, как какой-то блог никому не нужной знаменитости. Вся история Саймона представляла собой всего лишь отдельные слова, соединенные вместе... досье, о котором можно было забыть после обеда. Но Себастьян всегда будет помнить о Саймоне. Его наследие было втиснуто в сердце Себа против его воли. Все воспоминания, хорошие и плохие, просто хранились в нем. Последним убийством, с которым удалось связать Саймона, не считая его недавней ирландской добычи, был Уильям Юджин Смайт... предполагаемый биологический отец Себастьяна. Именно в тот день, когда они обсуждали эту новость, он понял, как сильно Берт Хаммел проникся к нему симпатией. — Так. Думаю, этого достаточно. Он ответил на все, что от него требовалось на сегодня. — Господин Хаммел. Вы не являетесь его законным опекуном. Господин Смайт — Себастьян — обязан обсудить... Они не заметили вспышки боли, пронесшейся сквозь него и отразившейся в его зеленых глазах, когда его назвали каким-то другим человеком... когда его назвали Смайтом. — Верно. Но он практически моя семья. Но, судя по всему, Берт заметил. — Так что, пожалуйста, сделайте ему одолжение, — поспешил продолжить Берт. — Он устал и многое пережил. Дайте парню передышку. Хотя бы на сегодня. Оба мужчины — Янтц и Карсон, кажется, так их звали, если он правильно запомнил, — молча переглянулись, а затем кивнули. Детектив Янтц ответил: — Хорошо. Отдохни немного. Мы попытаемся снова позже. — Спасибо, — твердо ответил Берт. Они молча вышли, и Берт закрыл за ними дверь. Затем он хмыкнул и повернулся к Себастьяну, явно пытаясь сохранить нейтралитет. — Все хорошо? Себастьян подумал о том, чтобы просто сделать то, что всегда делал с того дня, как проснулся; выкинуть какое-нибудь словечко, выражающее его довольство всем... что он «в порядке», что он «в норме». — Не знаю, — в конце концов честно прошептал он. Берт кивнул, слабо улыбнувшись. Он снял бейсболку и провел ладонью по гладкой коже головы. — Я хотел с тобой поговорить о... ну, о девочках. Но, может быть, это подождет до завтра. Себ с любопытством взглянул на него: его внутренности сжались, но в то же время он внимательно всмотрелся в собеседника. — Нет, мы... мы можем это обсудить. Спрашивайте. Берт выдохнул и опустился на ближайшее сиденье, судорожно сжимая в руке бейсболку. — Мы не смогли найти ничего о Бриттани. Ее, э-э, дядя, о котором ты упоминал, умер несколько лет назад. Других родственников у нее нет. А все, кто приходился Сантане родственниками, либо уехали из страны, либо... просто не... просто не захотели ее знать. Себастьян отрешенно уставился вдаль, пытаясь разобраться в происходящем и в то же время отгородиться от окружающих. Берт продолжил: в его голосе слышалась грусть, но в то же время строгость, пробивающаяся сквозь стены Себа. — Мы подумали, что... мы сможем упокоить их. Похоронить их должным образом. Но я хотел поговорить с тобой. Ведь ты был их семьей. У тебя должно быть право голоса. Себастьян почувствовал, как потекли слезы, но не стал обращать на них внимания, отвернувшись лицом к окну. — У меня есть место, знаешь, рядом с мамой Курта. Я подумал, может, отдать его им. Если ты считаешь, что так будет лучше. Он прикусил губу, пытаясь сдержать всхлип, как и чувства, которые разгорались, готовясь вырваться наружу. Он понял, что это означало... Берт хотел сказать, что они были важны. Настолько, что он готов отказаться от собственного места; дать им право на семью, несмотря на то что они умерли. Горло Себа сжалось от напряжения, вызванного попыткой сдержать эмоции. — Н-нет. Наступила тишина. Пока Берт осторожно не пробормотал: — «Нет» в смысле ты не хочешь, чтобы я отдавал им место? Себ едва заметно покачал головой. — Они бы этого не хотели. Они... они провели большую часть жизни в клетке. Они не хотели бы оказаться в темном ящике, спрятанными подальше. Они... Я думаю, они хотели бы освободиться. У океана или на вершине холма. Там, где им не довелось побывать в течение жизни. Вот чего бы они хотели. Тишина вернулась, и оба мужчины на мгновение погрузились в размышления. — Хорошо. Мы займемся этим. А ты пока отдохни, парень, — и он надел бейсболку на лысую голову, крутя ее до тех пор, пока она не стала плотно прилегать, и встал, чтобы уйти. Когда Берт потянул дверь на себя, его остановил голос Себа. — Берт? — Да, сын? — Я лю... я... Спасибо. Глаза Берта ярко блеснули, а по его слегка загорелому лицу скользнула кривая улыбка. Себастьян решил, что, возможно, Берт понял, что он хотел сказать. Что его благодарность не ограничивалась простым признанием доброты. — В любое время, сынок. Спи. Я приду проведать тебя позже. Курт тоже должен прийти, и я скажу Кэрол, чтобы она оставила тебе немного лазаньи. Эта больничная еда — дерьмо. Поверь мне, я знаю. Себастьян усмехнулся и одобрительно кивнул, когда дверь закрылась за, возможно, единственным взрослым мужчиной, которого он уважал, не испытывая при этом страха. ** Он предпочел держать комнату в темноте. Он отказывался включать телевизор. Он держал жалюзи плотно закрытыми. Это был еще один из тех дней, когда все внутри него было окутано тьмой... той самой, которая поглощает тебя и держит крепко, как тиски, сжимая до покорности; и ты едва можешь повернуть голову, не говоря уже о том, чтобы заглушить мучающие тебя мысли. Ранее Себастьян попытался прогуляться. В результате он практически покалечил себя и усугубил боль в туловище, мышцы болели там, где начинала образовываться рубцовая ткань. Маска давила на лицо. Но без нее одышка причиняла ему слишком сильные боли. Он испытывал слабость, холод, и все вокруг напоминало ему о потере. Он ненавидел все это. Однако помнил. Себастьян точно знал, почему именно сегодня он так сильно давил на себя. Сегодня Курт выпускался из школы Маккинли. Он хотел быть там. Ему нужно было быть там. Но тем не менее Себастьян находился здесь, в одиночестве, напоминая себе о том, что он все еще не мог вписаться в этот мир. Будь то по воле судьбы или из-за своего глупого, сломанного тела. Он то впадал в сон, то просыпался, был взвинчен и равнодушен. Но потом он ощутил, словно что-то прижалось к его телу. Себастьян открыл глаза, разжав их настолько, чтобы увидеть, что вызвало движение в постели. Затем он слабо улыбнулся. — Что... что ты здесь делаешь? — прохрипел он, и от его дыхания помутнел пластик кислородной маски. Курт чмокнул его в щеку, нежными губами коснувшись небритой щеки Себа, покрытой несколькими днями щетины. Медсестры поощряли его начать бриться самостоятельно, чтобы размять и проверить мышцы туловища, но он предпочел игнорировать эту затею. В последнее время его настроение было слишком мрачным, чтобы найти в себе силы для таких попыток. Курт все еще был одет в красную выпускную мантию, заметил Себ. — Ну, я знал, что ты не сможешь прийти. Поэтому я решил организовать церемонию у тебя. Принцесса лучезарно улыбнулся, поднимая мини-камеру, откинул экран и осторожно расположил девайс на груди Себа. — Принцесса... Тебе следует... Тебе следует быть со своей семьей. А как же Финн? Твои друзья? Курт посмотрел на него с выражением, полным нежности, которую Себ мог бы даже назвать осязаемой. — Ну, Финн с папой и Кэрол. Они повели Рэйчел с ее папами на ужин. Некоторые из участников хора устраивают небольшую вечеринку. — Значит тебе было куда пойти. Иди к ним. Это твой день... — Возможно. Но в моем представлении у меня всегда был только один вариант, где я буду праздновать. И с этими словами Курт уютно устроился рядом с ним, ласково поглаживая ладонью грудь Себа, пока на экране началось воспроизведение видео с церемонии. Себастьян обнял Курта, прижимаясь к нему с силой, которая, вероятно, появилась только благодаря присутствию парня. — Не обращай внимания на неудачные ракурсы. Папа никогда не отличался художественным видением. Давай просто порадуемся, что он запечатлел большую часть события, а не затылок какого-то парня, проезжающий спорткар или что-то столь же нелепое. Наблюдая за церемонией с точки зрения Берта, Курт время от времени комментировал поведение некоторых своих друзей или рассказывал интересные истории из школьной жизни, и Себастьян понял, как сильно он влюблен. Все сомнения, которые были у него раньше, вдруг показались ему совершенно абсурдными. В комнате было еще темно. Единственный свет исходил от экрана видео, пока они лежали, переплетенные друг с другом. Единственным слышимым звуком в помещении был теперь только приглушенный смех Курта и их тихое, ритмичное дыхание; камера двигалась вверх и вниз, как будто на волновом прибое. Последнее, что он увидел, — это как Курт позировал с Финном, а Кэрол и Берт стояли рядом с ними, готовясь к съемке, а Мерседес, по-видимому, предлагала подержать видеокамеру, пока они улыбались для семейных фотографий, и вспышки света отсвечивали на экране, когда они смеялись. Они были счастливы. Даже после всего, что произошло... они по-прежнему были счастливы, по-прежнему остались семьей. Себастьян осознал, что впервые может увидеть себя с ними, и эта мысль согревала его, пока он не заснул. ** — Давай ты. — Почему я? Я как и ты не хочу, чтобы на меня злобно зыркнули. — Ой, зай. Я не об этом беспокоюсь. К тому же на меня это не действует. Просто они слишком милые, чтобы их будить. Я не хочу быть той, кто нарушит их прелестное очарование. — Звучит очень по-гейски. — И это ты говоришь, серьезно? Тебе напомнить о нашем визите в Scandal's, где к кое-кому постоянно подкатывали и, да, он получил несколько номеров телефонов от пьяных драг-квин? — Чт... Я им в любом случае не звонил... Просто... Ладно. Уломала. — Я всегда выигрываю. Раздался шуршащий звук, и Себастьян почувствовал, как его мягко схватили за плечо и слегка потрясли. Он улыбнулся под маской, поскольку голоса официально вывели его из полусонного состояния. — Вы двое были бы худшими шпионами в истории, — рассмеялся Себ. Он приоткрыл глаза и взглянул на Дэйва, который все еще держал его за плечо и смотрел на него с неуверенным выражением лица. Мерседес стояла в стороне, скрестив руки на груди и широко улыбаясь. Они оба все еще были одеты в знакомые красные выпускные мантии. Видеокамера скользнула между их телами, и яркий синий цвет пустого экрана отпечатался в его зрачках сквозь темноту. — Слушай, я бы только притворилась шпионкой, если бы в этом деле был замешан Пирс Броснан. Я бы последовала за ним даже в седьмой круг ада. Он такой сексуальный. Давай включим свет. Здесь как в долбаной пещере. Себ согласно кивнул, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Курта, который зашевелился при внезапном появлении яркого света, когда Мерседес щелкнула выключателем. — Зачем пришли? — спросил Себ. Мерседес подвинула стул для гостей вперед и устроилась на нем, а Дэйв подошел к кровати и, сложив руки на груди, повторил ее прежнюю позу. — В смысле? А где нам еще быть? — возразила Мерседес. Себастьян приподнял бровь. — Э-э... да, типа, где угодно. — Да, ну, мы с этой поговорили, — вставил Дэйв, кивнув головой в сторону Мерседес, — и решили, что хотим отпраздновать с вами. — Было бы как-то неправильно, если бы мы не сделали это с нашими двумя любимыми геями, — добавила Мерседес с улыбкой, в которой сквозила и шутливость, и искренность. Себ ухитрился достать камеру и поднял ее над головой, когда Курт повернулся и что-то пробормотал ему в шею. Другой рукой он снял кислородную маску и обратился к Принцессе более прямо. — Принцесса? — М-м. — У нас гости. — М-м-м. — Детка, просыпайся. Курт простонал, и его голубые глаза приоткрылись. — Клянусь Гуччи, лучше бы это был Тейлор Лотнер с плетеной корзиной, полной булочек с корицей. — Не совсем, — с иронией заметила Мерседес, — но довольно близко. Если очень сильно прищуриться, Дэйв вполне может сойти за более бледную версию этого красавчика. И мы принесли вам заказ из «Бредстикса», неблагодарные. Дэйв склонился вперед, поднимая внушительный бумажный пакет в подтверждение слов Мерседес. Курт скромно улыбнулся. — Ребята... Вы просто нечто. — Конечно, красотуля. Так что предлагаю приступить. Не знаю, как ты, а я просто умираю от голода. — Верно, скаут. Вот, возьми этот стол, мы его накроем. Вместе они превратили больничную палату в стихийный банкет, причем Мерседес даже заставила их надеть бумажные короны и ленты в честь праздника. Это было странно. Удивительно, как в один и тот же день настроение может измениться с крайне мрачного, унылого и грустного... на обнадеживающее, полное воодушевления и безмятежности. Наблюдая за тем, как эти трое смеялись и с аппетитом уплетали пасту, то и дело похлопывая друг друга по плечу в моменты невольного удивления... Себастьян почувствовал, что стал частью чего-то. Чего-то нового... и это было приятно. Дэйв покраснел, смеясь с запрокинутой головой, глаза его заблестели, а бледная корона на его вьющихся волосах сдвинулась набок. Себастьян не мог не заметить, насколько настоящим он казался; ему стало интересно, сколько раз этому парню удавалось испытать такое: настоящий момент, свободный от социального давления, в компании сверстников, которым он действительно был небезразличен. На его лице почти не осталось следов синяков, отек под глазом спал, и карий зрачок освободился от плена опухшей плоти, в котором он находился всего несколько недель назад. Дэйв сказал, что тот случай — похищение и избиение Саймоном — не сломил его. Он признал, что испытывал страх перед неизвестностью, перед беспрецедентной перспективой оказаться во власти какого-то незнакомца. Но он не стал говорить о том, что этот инцидент возможно оставил на нем глубокий отпечаток. Дэйв вспомнил тот момент, когда ему показалось, что он сможет сбежать. Каким-то образом ему удалось вытащить отобранный у него телефон из кармана кожаной куртки Саймона, когда та лежала на табурете, но из-за связанных рук пролистать список контактов и набрать номер кому-либо было практически невозможно. Ему удалось нажать кнопку вызова и повторно набрать последний номер, на который он звонил... номер дома своего отца. Крики раздались, когда Саймон обнаружил, что затеял Дэйв. Он быстро отделал его кулаками, а затем нанес несколько ударов рукояткой пистолета. Того самого, из которого он расправился с Уильямом Смайтом. Того самого девятимиллиметрового, который он методично чистил в те дни, когда погружался в раздумья или строил планы. В остальное время Саймон держал Дэйва под действием наркотиков в качестве меры предосторожности. Позже Дэйв признался, что был благодарен за это. Он не мог себе представить, что был бы при своем уме, услышав крики и звук металла, прорезающего плоть и кости, когда Саймон в соседней комнате энергично отпиливал Эйдану голову. В тот момент он был слишком под кайфом, чтобы понять, что на самом деле происходило. Просто знал, что это было не к добру, судя по ужасным хлюпающим звукам и пронзительным, неразборчивым крикам. Их удерживали на заброшенном мясокомбинате, который уже давно был закрыт и опустел. Это место славилось тем, что служило укрытием для подростков, готовых проехать столько километров за город, чтобы уединиться. Когда Дэйв не вдыхал смог и пыль, его без церемоний запихивали — а в какой-то момент вместе с ним и ирландцев — в багажник машины, которую угнал Саймон. Себастьян хорошо это понимал. Дэйв не мог забыть пережитое. В моменты затишья его сознание позволяло обрывкам воспоминаний выплывать на поверхность, пока они не складывались в картины гротескного, всепоглощающего страха... Это будет преследовать его до конца жизни. Мерседес до сих пор упоминала их. Сначала она старалась не произносить их имена, пристально наблюдая за Себастьяном в надежде увидеть в его глазах признаки бунтарского неповиновения или же полный срыв, сопровождающийся яростными проклятиями и горькими слезами. Но затем, совершенно неожиданно, она, казалось, была готова переступить этот порог. Готова была честно признать перед самой собой, что Сантана и Бриттани действительно погибли. Что тот день, когда они устроили вылазку для девочек, на самом деле стал для них последним. Однажды, во время неожиданного визита в больницу перед началом учебного года, Мерседес призналась Себу, что чувствует себя глупо и в ответе. И что, по какой-то причине, ей казалось, что, возможно, она должна была быть на их месте. А что, если бы в тот день именно она ждала у двери туалета вместо Бриттани? Её внутренние переживания отражались в холодном блеске её карих глаз, когда речь заходила о них. Хотя в последнее время Мерседес удавалось смеяться… по-настоящему хохотать и весело резвиться, вспоминая язвительные ответы Сантаны и дикую, причудливую логику Бриттани. Себастьян был уверен, что ей станет лучше. Но пока что ей всё ещё было больно. А Курт... Чёрт. В его сердце и мыслях происходит столько всего, когда он думает о нём. Принцесса по-прежнему мучался кошмарами. Но теперь он не пытался скрывать это от Себастьяна. Он рассказывал ему все подробности и утверждал, что это помогает: его честность и готовность раскрыть свои подсознательные страхи каким-то образом приносили ему облегчение. В такие моменты, как этот, когда он наслаждается обществом других и ведет себя так, как тот Курт, с которым Себастьяну посчастливилось познакомиться несколько месяцев назад, чувство вины не давит так сильно, и Себ думает, что, возможно, время поможет залечить раны… что Саймон не исчезнет без следа, а оставит шрамы, за которыми скроются новые воспоминания, смягчающие боль от прошлого. Он не знал наверняка, что принесет им всем будущее. Себастьян пока даже представить себе этого не мог. Но впервые он смог увидеть себя рядом с Куртом. Их связывала любовь, а не чувство вины. И здесь, в данный момент, этого было достаточно.