В мелочах

— Вот, значит, где ты работаешь, — говорит Сичень и улыбается: — Мне вообще сюда можно? Заднее крыльцо выходит в маленький переулок. Ничего общего с главным входом, где двери из бронированного стекла ведут в светлый, до блеска вылизанный холл. Формально Сиченю сюда нельзя. На деле — господин Лань лучше некоторых сотрудников знает, кого ловит их отдел и почему бронированные двери — формальность, которая никогда не спасёт от главной опасности. — Интересно, что думают прохожие, когда видят вот это? — Сичень указывает вперёд. Напротив — глухая стена, синяя в темноте. Кирпичная кладка разрисована флуоресцентной краской. — «Полиция настолько обленилась, что собственные стены не может защитить от мелкой шушеры, рисующей граффити», — хмыкает Минцзюэ. Хлопает по карманам в поисках зажигалки. — Ты же знаешь, зачем это? — Защитные знаки, — отвечает он, не задумываясь. Минцзюэ, прикуривая, смотрит исподлобья: — Я тебе не говорил. — Я читал. Под единственным фонарём сырость дрожит в воздухе мелкими каплями. Минцзюэ прислоняется к мокрым перилам. Его форма после сегодняшнего дела в крови по локоть и в грязи по колено — хуже не сделаешь. Сичень не любит запах табака, но не морщится, не отстраняется. Только спрашивает: — Ты не курил раньше? До того случая? Он никогда не спрашивал о времени «до». Знал, что был Плохой случай чёртовы два года назад. Про диагноз «ПТСР» тоже знал и видел последствия этого набора букв. И почему-то не захотел держать деловую дистанцию. Таких информаторов у их отдела было не меньше пятидесяти. Все появлялись одинаково: влипали в историю с нечистью, получали помощь, потом помогали сами, чем могли. Сичень выделился по трём пунктам. Во-первых, он будто бы и не удивился, когда узнал, что за тварь напала на него. Минцзюэ насмотрелся за годы работы, как суровые мужчины в страхе перед потусторонним истерят, захлёбываясь соплями. Изящный Лань, похожий на сказочного принца, неожиданно хорошо владел собой. Во-вторых — так уж вышло, но, к счастью, осталось тайной — из злополучного клуба, где в ту ночь охотилась тварь, не Минцзюэ вывозил Сиченя, а Сичень — Минцзюэ, а потом ещё покрывал перед нормальной, «человеческой» полицией. И, наконец, в-третьих, Сичень почему-то не захотел забыть этот чокнутый вечер, как страшный сон. Позвонил и предложил выпить кофе. Минцзюэ согласился. Это до чёртиков напоминало начало романтической истории. Особенно учитывая специфику клуба: пускай Сичень в тот вечер искал там брата, да и вовсе не был любителем тусовок, всё же они оба не случайно знали дорогу к полузакрытому заведению. Напоминало — но только со стороны. Они сразу поняли друг друга правильно. — Я знаю твои секреты, значит, придётся в обмен рассказать свои? — пошутил тогда Сичень. — А у тебя они есть? Он задумался на добрых полминуты. — Я живу с парнем. В смысле, со своим парнем. — Такие секреты у тебя на лбу написаны, — проворчал Минцзюэ, но говорить после этого стало легче. По правде, Сичень стал первым человеком за долгое время, с которым хотелось говорить. Они слишком хорошо понимали друг друга. Почти так же хорошо, как… «Стоп», — командует себе Минцзюэ. Улыбчивый силуэт отступает обратно в тень. …Слишком хорошо, и потому он говорит без обиняков: — Тебе интересно не то, о чём ты спрашиваешь. Сичень смотрит ему в глаза, чуть сдвинув брови. Его сочувствие не раздражает, не делает больно, не задевает гордости. Немногие так умеют. — Мне интересно, что с тобой произошло. Я знаю, что ничем не смогу помочь, но, если ты всё-таки захочешь рассказать… мне было бы важно знать. Мне важно понимать тебя. Если сейчас сказать «нет», Сичень кивнёт, и они больше никогда не вернутся к теме. Но Минцзюэ по себе знает, каково это, когда держит дистанцию единственный человек, на чьи секреты тебе не плевать. — Всё прямо здесь и случилось, — Минцзюэ протягивает руку в сторону неоновых рисунков. — У нас был парень, специалист по защитным надписям. Вернее, практически во всём специалист. Самый толковый из всех, кого я знал. Но в этом деле, — кивает на стену, — у него был особый талант. — Что-то я не припомню таких символов в протоколе. Яо улыбается снизу вверх. Идеальная улыбка, идеально отутюженный костюм, идеально вежливый тон: — Так защита будет универсальнее. Если сделать всё по протоколу, достаточно сильная тварь, особенно вселившись в человека, проникнет в участок без особого труда. Минцзюэ не обманывается. Его не рады видеть. Яо ждёт, что он отступит, устыдившись признать своё невежество. Какая жалость, что Минцзюэ и сам кое-что понимает в защите. — А это? — тычет в стену — на кончике пальца остаётся светящаяся жёлтым краска. — Ты зря не перенёс строчку. Хорошее заклинание, но эти два символа, стоящие рядом, всё равно что открывают духам парадный вход. Что-то неуловимо меняется в лице Яо. Улыбка та же, но вместо замешательства, которого ждёт Минцзюэ, в ней теперь скользит неподдельное удовольствие. — Несомненно, — кивает он. — И духи попытаются войти. Но если вот так… — маленькая (чертовски, нереалистично маленькая) рука выводит два последних рисунка. — Взгляните. Что будет, когда они попытаются? Минцзюэ смотрит пару секунд — а когда видит, хмыкает с уважением. — Слишком много энергии в одной точке. — Именно, — Яо, вскинув подбородок, любуется работой. — Ловушка не отпугнёт их, а уничтожит. На его щеке светится россыпь жёлтых брызг. Это до забавного не вяжется с идеальным образом, и Минцзюэ ловит себя на желании взять Яо за подбородок и большим пальцем стереть краску с его лица. — Формально есть правила, которым нужно следовать, когда выстраиваешь защиту. Но за формальностями у нас не гоняются, когда жизнь дороже. Кто бы мог подумать, что мы об этом пожалеем. Минцзюэ смолкает. Слова становятся тяжёлыми и ядовитыми, как свинец. — Этот человек ошибся? — подсказывает Сичень. Минцзюэ мрачно усмехается. — Он никогда не ошибался. Все это знали, и никто его не проверял, потому что мало кто вообще понимал, что он делает. А он поменял пару символов, чтобы заманить демона прямиком в участок. Охотникам в руки — как хорошо. Тварь поймали, его оправдали, разумеется. А кровь со стен отмыли за выходные. Он затягивается так, что сигарета обжигает пальцы. Хочется что-нибудь сломать. Сичень не продолжает разговор, а лучше бы он сказал что-нибудь, потому что перед глазами снова крутится кадровая лента. Одна и та же все два года — пора бы потускнеть, наскучить, но каждый раз будто впервые. Минцзюэ насмотрелся на располосованные лица и выпущенные кишки задолго до работы в отделе — когда охотился на тварей вместе с отцом. В город возвращались всегда рано утром. Он смывал вонь горячим душем, закидывался обезболом и топал в школу отрабатывать недельный прогул. Смерть была близкой и страшной уже тогда, но Минцзюэ знал, что делать, если она тянула к нему когти. В ту ночь он не мог поделать ничего. Минцзюэ не помнил нежного укола в шею. Не помнил, каково это, когда яд скользит по венам, отключая мышцы от мозга. Он будто существовал отдельно от своего тела несколько часов — всё видел со стороны и не ощущал ничего, кроме яростной беспомощности. Это чувство осталось с ним и возвращалось приливами, ярко, словно бьющий по ушам крик. Стисни голову руками, раздави себе череп — не поможет. Сичень трогает его за плечо — неосторожный, необдуманный жест, Минцзюэ боится, что однажды навредит ему раньше, чем придёт в себя. На этот раз обходится. — Ты работаешь завтра? — будничный вопрос. Именно то, что нужно. — Нет, — смятый окурок отправляется в урну. — Завтра — нет, — повторяет Минцзюэ, с усилием возвращаясь к ральности. — Придёшь к нам поужинать? Странное предложение, но в устах Сиченя оно звучит так естественно, что Минцзюэ усмехается: — К тебе и твоему?.. — Моему, — Сичень расцветает какой-то особенной улыбкой. — Давно хотел вас познакомить. У Минцзюэ нет ни одного повода ответить «нет». По крайней мере, так ему кажется, пока не открывается дверь. Дыхание перехватывает. Вздрагивает пол под ногами — нужно ухватиться за дверной косяк или сразу ублюдку за горло, только вот руки не слушаются. Будто одного взгляда хватает, чтобы кровь снова наполнилась парализующим ядом. Яо улыбается, как обычно, как раньше, как улыбался бы любому гостю. Как будто не узнал его — если бы Минцзюэ мог поверить, что такое возможно. Изящно поклонившись, приглашает пройти — Минцзюэ почти не слышит его голоса сквозь звон в ушах. Звуки возвращаются, когда Яо что-то говорит через плечо, и Сичень появляется из кухни. Приобнимает Яо, улыбается Минцзюэ с умилённой гордостью, будто говорит: «Посмотри, разве он не чудо?» Представляет их друг другу (это было бы смешно, если бы Минцзюэ сейчас мог смеяться), но слишком много смотрит на Яо, чтобы заметить неладное. Они в домашних рубашках, похожих, но не одинаковых, с золотой вышивкой на груди и левом рукаве. Минцзюэ знает, кто выбирал им одежду. Вкусы Яо захватили каждый сантиметр пространства. Статуэтки на полках, подушечки с бахромой на кухонном диване, мебель с витой резьбой — изящная роскошь на грани вычурности. Сичень — минималист в быту, и единственное, что напоминает о втором жильце — это картины на стенах, написанные его рукой. …Раньше Яо любил скупать на аукционах гравюры и акварели. Иногда молча вешал рамочку на стену. Минцзюэ так же молча её снимал. Нужно было держать под контролем подушечки и статуэтки — и не допускать лишний раз улыбки триумфатора, которой Яо награждал его, отвоевав очередной кусочек пространства под свои мелочи. — Всего три картины. — Одну. — Одна будет смотреться по-дурацки. Они маленькие, три — в самый раз. — Нет, — рубит Минцзюэ. Обычно этой интонации хватает, чтобы закончить разговор, но только не с Яо. — Я сделаю так, что тебе понравится. Ты же знаешь, я это умею. Очаровательной улыбки, как правило, достаточно, чтобы добиться своего, но только не с Минцзюэ. Один — один. — Закончили разговор. — Ну тогда останови меня, если сможешь, — и Яо скрывается в комнате с гравюрами в обнимку, и Минцзюэ действительно не знает, кто из них в этот раз победит. Это было в последний вечер. За сутки до Плохого случая. Яо знал, что собирается сделать, и так буднично пытался хозяйничать в его (тогда ещё — их) квартире, так привычно спорил и флиртовал. Безоговорочная актёрская игра. Выдержка чудовища. Или он хотел перед концом получить этот вечер сполна, ни одним лишним жестом не испортив? Правда где-то посередине. В этом извращении — весь Яо. Минцзюэ чувствует, но не может объяснить себе и не собирается понимать. Яо, как нарочно, сидит напротив. Интересуется: — Где вы работаете? — Всё ещё в Особом отделе, — цедит Минцзюэ. Он не собирается подыгрывать, но Яо делает это за двоих. — Сичень немного рассказывал об Особом отделе, — он смотрит на Сиченя. — Я же сейчас не выдал тебя, правда? — они обмениваются улыбками. — У меня есть доступ к документам о вас, и я позволил себе просмотреть их. Эта трагедия два года назад... — он поджимает губы в благопристойнейшей скорби. — Ей даже огласку не могли придать. Как и многим другим случаям. Страшно подумать, с чем приходится сталкиваться людям, которые там работают. Минцзюэ со стуком опускает бокал. Вино плещется на скатерть. — Люди сталкиваются с людьми, люди гибнут из-за людей, гораздо больше, чем из-за нечисти, и ты это прекрасно знаешь. Из-за уродов вроде тебя... Сичень кладёт ему руку на плечо. Минцзюэ спотыкается о его удивлённый, полный тревоги взгляд. Яо пожимает другую ладонь Сиченя, будто говорит: "Ничего страшного". — Бюрократия и правда зачастую приносит больше вреда, чем пользы. Но я занимаюсь, к счастью, больше практикой, чем бюрократией... — Не-ет, — скалится Минцзюэ, как раненый зверь. — Нет, нет, нет, хватит с меня, хватит делать вид, что ты тут ни при чём. — Я и не собираюсь, — говорит Яо тихо и серьёзно. Эта фраза заставляет Минцзюэ замолчать. Неужели сам признается? Сейчас? Глупо даже предположить, но он ведётся. — Один близкий мне человек пострадал в Особом отделе той ночью, — Яо медленно выговаривает слова и смотрит ему в глаза. — Один очень важный для меня человек. Я ни о чём так не сожалею, как о нём. Это всё, что я хотел сказать. Ясный взгляд и лживые губы — это инфернальнее, чем все твари на памяти Минцзюэ. — Не самая уместная тема, А-Яо, — Сичень пытается улыбнуться. — Я понимаю, что сложно было её избежать, и сложно теперь говорить о чём-то другом, но всё же... — в кармане его брюк жужжит телефон. Едва заметно вздрогнув, Сичень извиняется и смотрит на экран, потом — беспомощным взглядом на Яо. — Иди, — кивает тот, — я объясню. Сичень почти срывается с места, вопреки обычной плавности движений. — Да? — звучит его голос из коридора. Минцзюэ знает эту интонацию — ложное, но очень убедительное спокойствие. Сичень так ничего и не понял. Гнев помешал Минцзюэ ясно высказать обвинения, и зря он понадеялся, что Сичень сложит пазл из его яростных реплик. Сичень просто не может предположить правду. Яо выиграл огромное преимущество: он знал, с кем встретится, и успел подготовиться. В отличие от Минцзюэ. — У Лань Ванцзи серьёзные проблемы, — говорит Яо. — Сичень даже мне не всё рассказывает, значит, очень серьёзные. Минцзюэ медленно оборачивается. — А ты всё рассказываешь Сиченю? Что он знает? Яо смотрит ему в глаза. Пристально и неожиданно серьёзно. — Ничего. — Даже ему врёшь? — Сиченю наша история ни к чему. — Нашу историю он знает, — Минцзюэ делает паузу, но Яо не спешит реагировать. — В деталях, но без имён. Мне достаточно назвать только одно твоё паскудное имя. — И что будет? От ярости, дрожащей внутри, перехватывает дыхание. Быстрее, чем Минцзюэ справляется с голосом, Яо продолжает: — Посмотри на Сиченя. Меня оправдал суд. Неужели он не оправдает? — И ты дальше будешь спокойно спать с ним, ходить по магазинам и принимать гостей? — Я — да. Другой вопрос — сможет ли так Сичень, — Яо кивает в сторону коридора и понижает голос: — Ты не хуже меня видишь, чего ему стоит сейчас казаться весёлым. Если решишь устроить разоблачение, он пострадает больше всех. Он прав, это злит до невозможности, но Минцзюэ давно научился обходить логические ловушки. — Если я промолчу, он может пострадать гораздо сильнее. У Яо вздрагивают уголки губ. — Разве похоже, что он сильно пострадал за последний год? — Мы были вместе дольше, — звучит слишком откровенно, с оттенком ревности, но в одном можно быть уверенным: Яо понимает его правильно. Как раньше. Как всегда. Яо договаривает за него: — И это меня не остановило, да? — его улыбка становится печальной. — Ты много думал об этом, наверное? Неужели всё это время — так однобоко? Минцзюэ щурится: — Однобоко? — Я тебя спас. Минцзюэ подаётся вперёд через стол. Единственное желание — схватить Яо за шёлковый ворот и дёрнуть на себя, но тот предусмотрительно откидывается на спинку стула. — Я слушал записи с суда, — рычит Минцзюэ. — Может, там и проглотили твои оправдания, но не пытайся кормить этим дерьмом меня. Я знаю, почему меня парализовало. — Не знаешь. Презумпция невиновности, дорогой. — Хочешь сказать, не ты меня уколол? — Даже моё признание — не доказательство. Но дело не в этом… позволь мне договорить! — Яо вскидывает руку. Опрометчивый жест — Минцзюэ не перебивает его, просто хватает за запястье. Тянет на себя, заставляя встать и склониться над столом. Из-под шёлкового ворота выскальзывает и виснет, натянув цепочку, кулон в виде крошечной колбы с розовой жидкостью. — Главное, — хрипло выдыхает Минцзюэ, — это сколько человек ты убил. За такое дают смертную казнь тем, кто не умеет выкручиваться, как ты. Тонкие кости едва не хрустят. Яо смотрит ему в глаза. Минцзюэ сжимает сильнее и видит, как отливает краска от смазливого лица. Если сейчас сломать Яо руку, он и тогда не перестанет улыбаться. А значит, легче не станет. — Они бы всё равно погибли. Минцзюэ пробивает на мрачный смешок. — «Все когда-нибудь умрут»? — Нет. Вернее, да, но я не об этом. Тот демон был особого ранга. За ним отправляли отряды по пять, семь, потом — пятнадцать человек. Ты помнишь, что с ними стало? Моменты «до» меркнут на фоне Плохого случая. Минцзюэ готов в приступе паранойи заподозрить, что Яо внушает ему ложные воспоминания, но — нет. На охоте тогда гибли многие. — Допустим, — цедит он. — Их продолжали бы отправлять небольшими группами. Даже двадцати, пятидесяти человек оказалось бы недостаточно. Мы потеряли бы вдвое больше людей в этой молотьбе, но постепенно. — И ты решил, что лучше знаешь, как распорядиться их смертью? Яо пожимает плечами: — Называй как хочешь. Выход был один — загнать демона в угол. А если тварь способна просочиться в любое сознание, единственный способ устроить ей сюрприз — не предупреждать ни одну живую душу. Усмешка трещиной расползается по губам. — Красиво придумал, не придерёшься. А как так вышло, что погибли именно те офицеры, кто больше всего тебе мешал? — Трудно не быть предвзятым, когда решаешь, кому умереть. Минцзюэ хочется ударить его лицом о стол. Наверное, это желание читается по глазам, потому что Яо напоминает: — Сичень вызовет полицию. Я знаю, тебе уже грозили психлечебницей. Будут проблемы. Я бы этого не хотел. Минцзюэ, стиснув зубы до скрипа, разжимает хватку. Яо опускается на стул. Оправляет рукав, растирает запястье. — Будет синяк. — Я рад. — Не в первый раз, — лукаво улыбается он. Так неуместно — и так знакомо, что Минцзюэ в этот момент готов согласиться: он сходит с ума, ему нужно в психушку, срочно, прямо сейчас. — Моя предвзятость, к слову, и спасла тебе жизнь. — Удиви, — хмыкает Минцзюэ. — Не удивлю, ты всё знаешь. Если бы я не отравил тебя, ты бы полез на рожон и погиб одним из первых. У Яо такие чистые глаза, что волосы на затылке шевелятся. «Лжец! — давится немым криком всё естество Минцзюэ. — Чёртов лжец!» — Ты отравил меня потому, что я был единственным, кто мог тебя остановить. Невинное смирение исчезает с лица Яо. Он хмурится, будто прислушиваясь к себе. — Ты же понимаешь, что я не могу доказать обратное. — Можешь не пытаться. — Но ты можешь поверить, что я не хотел твоей смерти. — И теперь об этом жалеешь. Яо, всмотревшись ему в лицо, качает головой: — Пока нет. — Это поправимо. Яо вскидывает брови. Не скептически — просяще. — Оставим Сиченя в стороне. Я ничего не потеряю, если ты всё расскажешь ему. Я мог бы прямо сейчас сказать: «Давай, разоблачи меня». И наблюдать, как ты ломаешь остатки нормального в своей жизни. Потому что он бросит тебя, а не меня. А потом будет молча переживать это и улыбаться. Кто из нас троих получит по заслугам, скажи мне? Минцзюэ твердит себе, что не должен поддаваться. Он открывает рот, чтобы ответить, но Яо прижимает палец к губам и быстро указывает на дверь. А потом улыбается Сиченю, который на ходу прячет телефон в карман. — Всё в порядке? Достаточно сейчас указать на Яо, произнести два слова — и справедливость вроде как восстановится. Для всех, кроме Сиченя. Минцзюэ на себе испытал, чего стоят такие разочарования. Яо прав. Эта мысль выворачивает его наизнанку, но — Яо прав. Минцзюэ уходит через полчаса, сославшись на головную боль. Сичень звонит ему после полуночи. Минцзюэ не берёт трубку. Сначала выходит на балкон — босиком, в одних только домашних штанах, и плевать, что на следующей неделе обещают заморозки — прикуривает, потом перезванивает. — О чём вы с А-Яо говорили? — спрашивает Сичень. Не требует — осторожно просит довериться. Минцзюэ благодарил бы его за этот тон, если бы умел вслух произносить такие вещи. — У вас явно не всё прошло гладко. — И с чего это ты взял? — ворчит Минцзюэ. — А-Яо сам не свой весь вечер. Он это хорошо скрывает, но я вижу. Минцзюэ коробит почти физически. Он знает, как умеет Яо скрывать свои эмоции — и как пользуется чужой наблюдательностью, когда нужно. Яо никогда не выдаёт себя случайно — он позволяет догадаться. Если ему это нужно зачем-то. И очень редко — если всё действительно плохо. Минцзюэ знает. Лучше, чем Сичень. — Это я виноват. Нужно было побольше рассказать вам друг о друге прежде, чем устраивать встречу. У А-Яо тоже была непростая жизнь, хотя по нему, наверное, не скажешь. — Да что ты говоришь, — цедит Минцзюэ. — Если он сказал что-то не то — извини его. Это никак не со зла. А-Яо хороший человек. Я его знаю. Минцзюэ бросает трубку. Тушит сигарету о перила балкона. Красная злость застилает глаза. Острая, яркая, перекрывает события прошлого. «Ты его не знаешь. Никто его не знает так, как я». «Извини, — пишет он Сиченю, промахиваясь мимо букв на клавиатуре. — Я перезвоню». «Можешь не перезванивать, — мгновенный ответ облегчением отзывается внутри. — Позволишь мне завтра подвезти тебя на работу?» Минцзюэ соглашается. «Да, — пишет он. — Я расскажу тебе кое-что по дороге». …И почти не удивляется, когда с водительского места ему улыбается Яо. С серого неба моросит, по окну серого автомобиля бегут мокрые дорожки, прозрачными полосами расчерчивая знакомое лицо. Яо опускает стекло. — Можешь уезжать, — говорит Минцзюэ раньше, чем он раскрывает рот. — Я собирался поговорить с Сиченем, — делает шаг прочь, но голос Яо нагоняет его: — Ты всё равно поговоришь с ним, не сегодня так завтра, верно? Вчера я сказал всё, что мог. Мне нечего добавить, чтобы тебя переубедить. Минцзюэ хмурится через плечо: — Поэтому ты решил просто помешать нам встретиться? — Сичень еле дышать успевает. У него проблемы на работе, а с Лань Ванцзи ситуация хуже не придумаешь. — Ты просто тянешь время. — Возможно, — Яо пожимает плечом. — Днём раньше, днём позже, какая разница? — Я не хочу тебя видеть. — Я хочу. А тебе это нужно. Самое отвратительное — Минцзюэ сам себе не поверит, если попытается возразить. Терять уже нечего, только это и утешает. Он закрывает зонт, раскидывая брызги, и, обойдя машину, садится на пассажирское сиденье. Лучше бы сесть позади водителя, мелькает запоздалая мысль. Чтобы в любой момент схватить его за горло. Впрочем, Минцзюэ наполнен злостью, как сухим порохом — если вспыхнет, будет всё равно, кто где сидит. Воздух в машине пропитался одеколоном Яо. Невесомый запах пробуждает память, будто сочится прямиком в мозг. — Непривычно, — говорит Яо. — Раньше ты всегда был за рулём. — Мне больше нельзя водить, и ты об этом прекрасно знаешь. — Знаю, — кивает Яо. Машина с мокрым шорохом пересекает парковку и выезжает на широкую улицу. Сколько раз они в своё время проделали этот путь вдвоём? Так много, что воспоминания сливаются в один долгий кадр. Меняется погода за окном, вывески торгового центра на перекрёстке, музыка в салоне, костюмы Яо. А он сидит в полуметре, и Минцзюэ чувствует его, как чувствует машину в пространстве. С той маленькой разницей, что машиной он может — мог — управлять. Яо улыбается в окно, и цветные тени бегут по его лицу. — Нам нужно ввести правило, запрещающее обсуждать работу вне работы. Минцзюэ не отвечает, предчувствуя продолжение. — Но я, кажется, выяснил кое-что интересное. Яо держит стаканчик с кофе и безуспешно пытается пристегнуться одной рукой. — Не подавись, — советует Минцзюэ и, наклонившись к нему, щёлкает ремнём безопасности, потому что наблюдать за этой вознёй просто нет терпения. Они спали два часа, и буквально каждое движение раздражает. — Не завидуй, — парирует Яо. — Я тебе предлагал. Он засыпает через три минуты и проливает кофе себе на брюки. — Выметайся из машины! — рычит Минцзюэ, вцепившись в руль. Если разожмёт пальцы — одному дьяволу известно, что он сделает этими руками. Яо высокомерно улыбается: — Я не собираюсь бегать под дождём из-за твоих истерик. Высади меня на автобусной остановке. Солнце бьёт им в глаза. Яо опускает козырёк и тяжело вздыхает. — Что такое? — спрашивает Минцзюэ. Не дождавшись ответа, поворачивает голову — и смеётся так, что приходится свернуть на обочину. Яо не хватает роста — тень от козырька едва касается его лба. Яо широко улыбается и много говорит, но Минцзюэ чует фальшь, как натасканная охотничья собака. — Как там встреча с папашей? — перебивает он трёп о выставке современного искусства. — Господин Цзинь не пришёл, — отзывается Яо с той же непринуждённой интонацией. — А когда я позвонил, выяснилось, что он не сохранил мой номер. Они собирались где-нибудь поужинать, но Минцзюэ, взглянув на него, сворачивает в сторону дома, и Яо благодарно кивает. — Знаешь, я даже не удивился, когда Сичень рассказал о тебе, — говорит Яо. Маленькие руки лежат на руле так картинно, будто он для фотографии позирует. — Сичень всегда выбивает десять из десяти. Если уж ему пришлось после драки с перевёртышем вывозить полицейского из гей-клуба, то этим полицейским мог оказаться только ты. Минцзюэ следит за ним так же пристально, как сам Яо — за дорогой. — Как ты себя с ним чувствуешь? Яо посылает ему быстрый лукавый взгляд. — Мне не приходится после общих выходных носить глухие воротники, и это уже о многом говорит. — Я не об этом. Он знает о тварях… — …И об «особом отделе», как ты вчера это назвал… — Именно. И до сих пор думает, что ты работаешь юристом. А ты каждый день смотришь ему в глаза. Мне просто интересно, каково это — бесконечно врать? Яо вскидывает брови. — Значит, я должен сказать ему, что работаю в особом отделе Особого отдела? Там, где принимают самые тяжёлые… — Самые ублюдочные. — Спасибо. Самые неоднозначные, одним словом, решения. Сверх того, по-твоему, надо бы рассказать, что меня перевели туда, потому что я сам такое решение принял? — Надо бы, — сквозь зубы повторяет Минцзюэ. — Ты обязан такое рассказывать. — А зачем? — Яо тормозит на светофоре и оборачивается к Минцзюэ. Против яркого рекламного экрана почти не видно лица. Он правда ждёт ответа. — Потому что так правильно. — Ты думаешь? С ним до сих пор ничего не случилось как раз потому, что он знает очень мало. Заметь, я сделал всё, чтобы не втягивать его в наши дела. — Это упрёк? — Нет. У тебя не было выбора. Но даже сейчас — с ним ничего не случится. Я об этом позабочусь. Я умею, ты знаешь, — он смолкает, когда переключается зелёный свет, и снова говорит только два квартала спустя. — Я уже не раз пытался объяснить, насколько будет плохо Сиченю, если он узнает про тот случай. Но, может быть, ты и прав, когда обвиняешь меня в неискренности. Конечно, я думаю не только о нём. Минцзюэ качает головой. Он сыт по горло, он бы вышел из машины прямо сейчас, на ходу, и он уже не знает, что именно злит его прямо сейчас. — Будешь рассказывать мне, как тебе дорог Сичень? — Мне хорошо с ним. Не так, как было с тобой, не лучше и не хуже, совсем по-другому. Он так далеко от всего… этого, — Яо взмахивает рукой, и Минцзюэ лучше всех понимает, как много означает этот жест. «Это» — значит круглосуточная, ежечасная, пожизненная работа. Можешь официально оформить себе отпуск, да хоть в отставку уйти. Упокоишься с миром в первый же вечер, как только позволишь себе расслабиться на часок и ни о чём не думать. Если, конечно, после смерти твари тебя не достанут. «Это» — брызги крови на лице и одежде. Настолько привыкаешь, что уже не морщишься: кровь не твоя — и на том спасибо. «Это» — когда литр кофе равен пяти часам сна. Когда перед деловой встречей думаешь, как спрятать бинты под одеждой и замаскировать разодранную щёку. От «этого» нельзя спрятаться, но Яо, как обычно, нашёл лазейку. — Мне дорог Сичень, разумеется. И дорога та жизнь, которая сейчас есть. У меня нет резона всё рушить. Он останавливается напротив офиса. Парковка почти пуста — ещё слишком рано. Унылые служебные машины отражаются в мокром асфальте. Слишком знакомая картина. — А когда ты жил со мной, был резон? Яо задумывается, глядя перед собой. Медленно качает головой: — Сейчас мне кажется, у нас не могло случиться иначе. Мысль на грани безумия — поэтому, наверное, Минцзюэ чувствует её остро и ясно. — Я одного не понимаю, — говорит он. — Ты заранее знал, что Сичень пригласит меня. Ты мог тысячью способов устроить всё так, чтобы ужин не состоялся. Зачем не сделал этого? — Может быть, «почему»? — мягко улыбается Яо. — У тебя всегда «зачем». Яо пожимает плечами и вдруг просит: — Покажи шрам. Шрамов у Минцзюэ больше, чем родинок, но он прекрасно знает, о котором из них речь. Это последнее их общее воспоминание. Невнятное, как сон. Рассудок барахтается в тумане наркотика — это всё ещё яд или уже больничный обезбол, Минцзюэ не знает. К нему тянутся какие-то трубки, что-то механически пищит слева, а ещё холодно, и всё это чертовски неважно. Размытая фигура присаживается на край койки. Знакомые черты кажутся сюрреалистично вытянутыми. — Вот и всё, — говорит Яо. — Тебе сейчас плохо, но это скоро пройдёт. Он освобождает руку Минцзюэ из-под простыни, переворачивает ладонью вверх. — На этот раз демону хватило других, но он запомнил тебя. Он может прийти за тобой. На запястье вспыхивает жгучая боль. Яо крепко прижимает его руку, не позволяя дёрнуться. — Маленький прощальный подарок. Теперь демон тебя не видит. Можешь забыть о нём. Яо склоняется над Минцзюэ, руками упираясь в подушку. Грустно улыбается ему в лицо: — Правда, обо мне тебе придётся вспоминать. Последнее ощущение — лёгкое прикосновение губ. Яо целует его в лоб, как покойника. Минцзюэ, поддёрнув рукав, показывает белёсый символ на запястье. — Долго заживал? — спрашивает Яо. — Сдаётся мне, ты сам знаешь. — Это хорошо. Пришлось постараться, чтобы рубец остался. Мне нужно посмотреть поближе, — Яо показывает раскрытые ладони: мол, безопасно, у меня ничего нет. Минцзюэ окидывает взглядом широкие манжеты с декоративными пуговицами. — Рукава засучи. Яо снимает пиджак, вешает на подголовник и послушно закатывает рукава до локтей. — Теперь можно? Минцзюэ опускает руку ладонью вверх. Яо перетягивает её себе на колени. Сухие пальцы гладят выпуклый шрам. Задумчиво обводят рисунок вен на запястье. Безопаснее было бы сунуть руку в гнездо ядовитых змей. Минцзюэ, стиснув челюсти, не может выдохнуть от напряжения. — Всё надёжно, — говорит Яо. Смотрит на Минцзюэ исподлобья долгим, внимательным взглядом. А потом, склонив голову, целует короткими прикосновениями его запястье, центр ладони, кончики пальцев… Разряд тока пробегает по телу. Порох вспыхивает. — Сын шлюхи! — гремит Минцзюэ. Яо отлетает назад, спиной ударившись о дверь. — Яблочко от яблоньки! Ты будешь после этого рассказывать мне о Сичене? Яо прижимает руку к лицу, и горького удивления в его взгляде достаточно, чтобы отрезвить кого угодно — только не Минцзюэ. — Твои чувства к Сиченю — такое же дерьмо собачье, как твоя забота о людях, которых ты же и убил! Мне противно смотреть на тебя! Я не желал тебя видеть — и не желаю с этой минуты никогда! Яо делает быстрое движение. Минцзюэ дёргается, ожидая какого угодно выпада, но только слышит, как щёлкает заблокированная дверь. Трясёт ручку, убеждаясь в своей догадке. — Выпусти меня! — Тебе нельзя в таком состоянии выходить из машины. — Я псих, по-твоему? Я себя контролирую! Открой грёбаную дверь! Яо молча заслоняет кнопки. Минцзюэ с рычанием подаётся в его сторону. Яо, вскинув ноги на сиденье, бьёт его в грудь — каблуки лаковых ботинок больно врезаются в тело. Минцзюэ хватает его за лодыжки, дёргает на себя. Яо, стукнувшись о стекло затылком, падает плечами на сиденье. Брыкается, высвобождая ноги, упирается коленями ему в живот, хватает за руки, не позволяя дотянуться до кнопочной панели. — Контролируешь себя? Правда? Они замирают, переплетённые, перекрещенные, сцепленные. Яо мешает коробка передач под поясницей, и он невольно выгибается Минцзюэ навстречу. Минцзюэ хочет сломать ему шею. Минцзюэ хочет к нему прикоснуться. Минцзюэ не знает, чего хочет, и это сводит с ума похуже кровавых воспоминаний. Вот он, Яо, лежит между его рук. Они наконец-то близко, ненависть не разделяет их, а сталкивает с размаху, и Минцзюэ сейчас, в эту самую секунду, чувствует себя странно. Ему вернули то, чего не хватало два года. Чего не хватало всю жизнь до, чего не вернёшь после. И вроде бы прозрачно: Яо всё сломал, потому что так ему захотелось, но маленькое сомнение скребётся где-то внутри, в темноте. Может, и ты что-то сделал не так? Двери машины отрезали их от жизни, в которой утекло сквозь пальцы два года. Тесно — плечо упирается в руль. Ровно в эту секунду, в этом крошечном пространстве, Минцзюэ нечего терять. Он сминает губы Яо поцелуем, тут же солёным от крови — неизвестно, чьей, потому что Яо кусает в ответ. Яо шипит, когда с рубашки отлетает пуговица, но ни звука не удостаивает багровые отметины, расцветающие на шее, плечах и ключицах. Справа на груди маленький шрам — такой же, как на запястье Минцзюэ. Той ночью Яо единственный был неуязвим среди смерти и крови. Серебряная цепочка стекает по фарфоровой шее на сторону. Минцзюэ сдирает её рывком. — Осторожнее! — запоздало возмущается Яо и вытягивает цепочку у него из рук. Зажимает в кулаке всё тот же кулон - крохотную колбу. Улыбается кровавым ртом: — Ну вот, теперь мы оба перед ним виноваты. Он говорит о Сичене, конечно. Нечего ответить. Поздно отвечать. Минцзюэ чувствует, как колотится собственное сердце и вразнобой с ним — чужое. Два маленьких существа мечутся в клетках из рёбер и кровавой плоти. Рвутся друг другу навстречу — а если ссадить их вместе, сожрут друг друга, как двойной уроборос. — Я знаю, что буду делать. — Удиви, — передразнивает Яо его слова и берёт его за руку, переплетая пальцы. Минцзюэ на секунду отвлекает ощущение хрупкой миниатюрности — он почти отвык от того, каким иногда Яо кажется неправдоподобно маленьким. Усилием заставляет себя продолжить: — Я не стану ничего говорить Сиченю. Пока. Мы больше не увидимся, но я буду в курсе каждого твоего шага. Не знаю, как это устроить, но я придумаю, не сомневайся. — Не сомневаюсь, — эхом отзывается Яо. — Если хотя бы одно твоё движение покажется мне подозрительным — я не стану разбираться, кто прав и почему у тебя снова не было выбора. Сичень обо всём узнает, и больше вы не увидитесь — это я тоже устрою, не важно, будет ли он против. Сичень не пострадает из-за тебя. Он этого не заслуживает. Яо рассеянно оплетает цепочкой запястье Минцзюэ. — Я у тебя на крючке, — говорит серьёзно и смотрит ему в глаза. — Верно. Яо качает головой: — Я не могу тебе этого позволить, извини. Горло колбочки ломается в его пальцах. Минцзюэ отдёргивает руку — то ли с опозданием в долю секунды, то ли Яо и это движение просчитал. Розовая капля падает аккуратно в центр метки-шрама. Минцзюэ почти не чувствует боли — адреналин бьёт в голову, а может, Яо постарался: деликатные яды — очень в его стиле. Он трёт запястье, но кислота лишь быстрее въедается в кожу, расплавляя линии защитного символа. — Теперь он придёт за тобой, — говорит Яо. У него почти спокойное лицо, но мокрая дорожка едва заметно сбегает по щеке. Ядовитые слёзы, горькие, если попробовать на вкус. Они должны прожигать борозды на коже. Обожжённая кожа на руке Минцзюэ - отчего-то не чёрного, а золотисто-жёлтого цвета. Почти красиво. Ярость поднимается внутри, стискивает горло. — Он придёт сейчас и заберёт тебя тоже, — хрипло говорит Минцзюэ. — Он меня не увидит, милый. Минцзюэ хватает его руку, выкручивает ломаное стекло из хрупких пальцев. Они режутся оба, кровь смешивается, стекая по запястьям. Яда не осталось ни капли, но Минцзюэ обойдётся. Яо знает, что сейчас будет. Отбивается руками и ногами, извивается, но зря надеется выскользнуть и об этом тоже знает. Слишком невыгодная позиция — цена последнего "хочу". На красивом лице мелькает удивлённо-жалобная гримаса, когда стекло вспарывает кожу, перечёркивая контур шрама. На линии пореза вздуваются вишнёвые капли-бусины. Минцзюэ подносит остатки колбы к лицу Яо: — Видишь? Мы тут сдохнем оба. Или у тебя есть план и на этот случай? Машину накрывает тёмная тень.