В мелочах

Мо Сюаньюй не думал, что от страха может тошнить. Стены обшиты серыми панелями, особенно мерзкими в ярко-белом свете. Слишком много прямых углов, слишком много симметрии. Его руки симметрично прикованы к прямоугольному столу. Край металлического стула впивается в бёдра. Всё сделано так нарочно — чтобы ему было неудобно. Хочется позорно расплакаться: «Хватит, мне уже этого достаточно, мне плохо просто потому, что я здесь!» А его ведь ещё не начали допрашивать. За спиной гремит дверь, и Сюаньюй вжимает голову в плечи. Он не хочет оборачиваться. Тяжёлых шагов достаточно, чтобы понять, насколько сильно он вляпался. Не Минцзюэ обходит стол. Нависает грозовым утёсом — высокий, широкоплечий, мрачный. Сюаньюй умеет чувствовать, когда люди злятся, без этой способности он бы не выжил в собственной семье. — Я надеюсь, ты понимаешь, почему ты здесь? Сюаньюй мелко кивает. Нет смысла отпираться, когда тебя поймали в обнимку с тремя фолиантами четвёртого века, а при обыске нашли в кармане алмазный резак и карту, распечатанную на чёрно-белом принтере. «Теперь хотя бы не влетит от тёти за потраченный картридж», — думает Сюаньюй и закусывает губу, чтобы сдержать нервный смех. — Скажи вслух. За что тебя взяли? — За проникновение со взломом и кражу, — шелестит Сюаньюй. — Да, так в бумажках написано, — Минцзюэ, ногой отодвинув стул, садится напротив. Стол вздрагивает, когда он опирается на локти. — Но ты знал, куда идти. Явно взял не первые попавшиеся экспонаты. И не самые дорогие. Эти книжки вообще никогда не выставляли на экспозицию. Сюаньюй молчит, не поднимая головы. Его колотит мелкая дрожь. Когда это закончится, когда, когда, когда? Они ведь только начали. — Если тебя поймают, будет очень плохо. Ты должен это понимать заранее, — говорит голос. Искусственно искажённый, потому что никто не должен знать, как звучит Его голос. Никто не должен знать, кто такой Он. — Если ты сейчас откажешься, я не буду тебя винить. — Но вы исчезнете, да? — Мо Сюаньюй ютится под узеньким козырьком с торца дома. Лопатками жмётся к холодной стене, а прямо перед ним жемчужной занавесью падают с крыши холодные струйки. Ночь соткана из мокрого шороха, дрожащих деревьев, размазанных фонарей. Жизнь Сюаньюя сосредоточилась в динамике старого телефона с трещиной поперёк экрана. — Признаюсь, — медленно говорит Он, — мне было бы жаль прекратить наше общение. Ты отличаешься от всех, у кого мне приходилось просить помощи до сих пор. Сюаньюй коротко вздыхает — слова готовы спорхнуть с языка. Глупые, горячие слова, которые жгутся в груди, которые так сложно удержать в себе. Голос в трубке продолжает с мягким нажимом: — Но у меня есть цели и есть обязательства. Кроме того, я сильно рискую, когда говорю с тобой. Из нас двоих только ты можешь поступать, как захочешь. Поэтому подумай как следует. Либо ты со мной от начала до самого конца, либо… — С вами, — Сюаньюй забывает, что не должен перебивать: слишком боится услышать второй вариант. — Я всё сделаю. — Это непросто, как я уже сказал. — Я всё сделаю, — с расстановкой повторяет Сюаньюй. Он и не думал, что его голос может звучать так уверенно. — Значит, ты получишь свою награду. Скажи честно, сколько нужно. Я знаю, что тебе сейчас приходится трудно. — Денег не надо! — мотает головой Сюаньюй. Бессмысленный жест, когда говоришь по телефону. — Тогда чего ты хочешь? — Вы… — краска приливает к щекам, слова встают поперёк горла. Кощунственно-смелые слова, не по силам ему. — Вы сами знаете. Скажите сами. Я не могу. В трубке звучит бархатный смешок — даже механические помехи не могут его испортить. — Ты меня увидишь. Я никому этого не позволяю обычно, но ты — особый случай. И особенный человек. Сюаньюй смеётся, зажимая рот руками, и бежит домой, перепрыгивая через лужи, как в детстве.

***

В период с 14 сентября по 24 октября 20** года фанатики неизвестного псевдомагического культа трижды проникли в хранилища Особого отдела. Схема преступления во всех случаях совпадала: завербованное лицо (очевидно, получив предварительную подготовку) выводило из строя защитные рисунки, предназначенные для защиты артефактов от любой потусторонней угрозы. Снятие защитных заклинаний повлекло за собой гибель сотрудников Особого отдела, а 24 октября — также двух гражданских. — Всех фанатиков тоже находили мёртвыми, так? — Минцзюэ крутит в руках бестолковый отчёт. — При этом на каждом из ограбленных складов не досчитались артефактов. Кто-то ведь их унёс. Они приходили по двое? Яо сидит на краю его стола, перебирая фотографии с последнего места происшествия. Настенные часы показывают половину второго ночи. Их дежурство закончилось несколько часов назад. — Может быть, и по двое, но мне кажется иначе. — Договаривай. Яо бросает на него напряжённый взгляд исподлобья. — Уже после первого ограбления мы знали, что нужно защищать ловушки, потому что фанатики попытаются сломать их снова. И всё-таки во второй и в третий раз схема повторилась. — Неужели ты первый, кого это смутило? — Неудачную расстановку сил списывают на ошибки командиров. При этом после каждого нападения погибал командир отряда, которому поручили охранять склад. Удобно обвинять мертвецов, тебе не кажется? Минцзюэ трёт уставшие глаза. Ему кажется. Ещё как. — Командовать почему-то ставили только молоденьких офицеров. — И мы никогда не узнаем, кто отдавал им приказы перед нападением. Минцзюэ медленно кивает. Он понимает, на что намекает Яо. Общая мысль виснет между ними в воздухе, угрожающе ясная. Фанатиков вербовали изнутри. Кто-то из сотрудников Отдела. Достаточно высокопоставленный, чтобы давать «ошибочные» приказы охране, не вызывая возражений. Такое нельзя говорить вслух. Они под прицелом с той секунды, как взяли в руки материалы по этому делу. Никому нельзя доверять, но доверять друг другу — придётся. Иначе их пустят в расход так же, как несчастных охранников. Минцзюэ бросает отчёт на стол. Яо аккуратно укладывает лист в папку. — Там ни одного полезного слова. Яо пожимает плечами. Встаёт, чтобы сложить документы в шкаф. Наблюдая за спокойными движениями, Минцзюэ вертит в голове решение, которое могло бы обезопасить их хоть немного. Совсем не так он хотел это предложить. Совсем при других обстоятельствах. — Нам нужно съехаться. Яо ласково и лукаво улыбается через плечо.

***

Сюаньюй старался, как мог, правда старался. Пару месяцев назад сам бы не поверил, что может зайти так далеко. Отмычкой его учил работать Сюэ Ян — жуткий парень с хорошенькой мордашкой. Сюаньюй прожил в тётиной семье уже четыре года и кое-что понимал в жутких людях. Здравый смысл подсказывал, что из маленькой загаженной квартирки Сюэ Яна он не выйдет невредимым. К счастью, Сюаньюй научился забывать о здравом смысле. Настолько хорошо научился, что всё тот же Сюэ Ян, провожая его на дело, ухмыльнулся: «Пиздец ты отбитый, а сразу не скажешь. Я думал, зассышь». Сюаньюй старался не спрашивать себя, как может этот человек быть Его доверенным лицом. Мир казался оглушительно ярким, хотелось смеяться и даже Сюэ Яну говорить что-нибудь хорошее. Сюаньюй не придумал, что именно, поэтому сказал просто: «До встречи». «Вот уж вряд ли», — хохотнул тот. Минцзюэ за ворот дёргает его на себя. Сюаньюй вскидывает на него глаза, круглые, как у напуганной кошки. — Я в жизни не поверю, что ты сам додумался туда влезть. — Я ув-увлекаюсь историей, — пищит Сюаньюй, сам удивляясь, с какой скоростью этот бред рождается в его голове. — А также чёрной магией, — Минцзюэ тянет сильнее — край стола впивается под рёбра. — Кто надоумил? Имя, координаты, всё, что знаешь, и пойдёшь в камеру отдыхать. Сюаньюй мотает головой. — Это значит «не знаю» или «не скажу»? — Никто, — через силу давит Сюаньюй. Дрожащие губы не желают размыкаться. — Никто не надоумил. — Никто, — повторяет Минцзюэ. — Уверен? Сюаньюй исподлобья смотрит на него. Знает, что этот человек не поведётся, и всё равно отзывается эхом: — Уверен. Минцзюэ перехватывает его руку и сдавливает в своей. Боль красной вспышкой наполняет серую комнату. «Тебе так мало нужно, чтобы расплакаться!» — звучит в голове полный отвращения тётин голос. Разве это мало? Пальцы вывихнуты под неестественным углом. Сюаньюй не хочет смотреть, но всё равно смотрит. Это не его рука, это не он, это долгий дурной сон, как в детстве. «Просыпайся, котёнок, всё хорошо!» Минцзюэ дёргает его пальцы. Сюаньюй давится криком, ощущая, как хрупкие суставы встают на место. — Не надо, не надо, не надо, — повторяет он невнятно, силясь собрать распустившийся в рыданиях рот. — Ты не пианист и не художник, а это левая рука. Я могу без зазрения совести сделать так ещё сколько угодно раз. — Не надо, — повторяет Сюаньюй едва слышно. Утыкается лбом в сгибы локтей, но Минцзюэ гремит: — На меня смотри! Сюаньюй испуганно вскидывается. Лицо Минцзюэ приближается к его лицу. — Не надейся, что я буду тебя жалеть. Ты знал последствия своих действий. Сюаньюй трясёт головой: — Нет! Нет-нет-нет-нет, я не… Оплеуха обрывает его, заставляя прикусить язык. Буквально — рот заполняет железный привкус. Сюаньюй хочет сгорбиться и спрятать лицо, но, наученный горьким опытом, заставляет себя смотреть на Минцзюэ. — Ты — да, — обрубает тот. — Ты не только вскрыл двери, ты обошёл магические ловушки. Знал, как они работают, значит, знал и о том, что бывает, когда резко выводишь их из строя. Сюаньюй знал. Он сам с гордостью объяснял это невидимому собеседнику, ютясь под крышей на краю парка, замаскированный ночью и дождём. «Существуют много разных ловушек, но работают они однотипно: сдерживают тёмную энергию, но вместе с тем притягивают её. Как громоотводы… почти, не совсем… не важно. Это безопасно, пока ловушка исправна. Если испортить хотя бы одну — тёмных сил высвободится достаточно, чтобы любому, кто окажется рядом и не будет готов, пришлось плохо». «Я в тебе не ошибся», — улыбчивый голос в трубке будто гладит Сюаньюя по щеке. — Я испортил только одну, — Сюаньюй на всякий случай прижимает ладони к столу, хотя у Минцзюэ есть сотня других способов сделать ему больно. — Только одну ловушку. Только один символ стёр. — Как и все, кто был до тебя, — хмыкает Минцзюэ. Сюаньюй смотрит на него, распахнув глаза. «Единственный, особенный», — эти слова держат разум на плаву, не дают утонуть в истерике. Кто мог быть до него? — Разве был кто-то? Минцзюэ медлит, будто по глазам пытается прочесть, правда ли Сюаньюй не знает. — Трое повёрнутых фанатиков, не считая тебя. «Я не фанатик! — хочет возмутится Сюаньюй. — Это другое, Он мне дорог, а я для Него…» — Ты первый, кто выжил, — договаривает Минцзюэ. Сюаньюй замирает. Он первый, кто оказался важным. Его не обманули. Как можно было допустить мысль, что его обманут? В груди разливается горячая благодарность пополам с виной. — Ты знаешь, почему погибли предыдущие? — спрашивает Минцзюэ. Сюаньюй осторожно пожимает плечами. — Как я могу что-то знать о тех, кто пытался вас ограбить до меня, если… От затрещины звенит в голове. Сюаньюй жмурится и тихонько скулит. Минцзюэ, рывком поднявшись на ноги, берёт его за волосы на затылке. «Подстриги патлы, маленький педик!» — говорила тётя. — Ты что-то расслабился! Это допрос, а не светская беседа. — Я ничего не знаю о предыдущих, — он первый, кто выжил, единственный и особенный, эта мысль придаёт смелости. — Откуда я могу знать, кто вас грабил и как они погибли? Может, вы их убили? Минцзюэ толкает его в затылок — лицо Сюаньюя чудом не встречается со столешницей. Шлёпает перед ним два снимка. — Включи голову и подумай. Сюаньюй едва ли способен сейчас соображать. — Это ловушки, — говорит он. — Испорченные. С мест преступлений, да? — Я сказал — включи голову. — Вот это моя, — наручники мешают дотянуться пальцем до фотографии. — В смысле, та, которую я испортил. — Видишь разницу? Сюаньюй честно присматривается. Он должен убедить Минцзюэ, что пришёл по собственной воле. Значит, должен собраться и говорить. Обдумывать каждое слово. Перетянуть всю ответственность на себя. — Нет, — Сюаньюй исподлобья взглядывает на Минцзюэ. — Нет разницы. Мы убрали один и тот же символ. Это логично — он самый важный. — Разница есть. Принципиальная, потому что ты остался жив. Скажешь мне, в чём отличие, — больше пальцем тебя не трону. Бессмысленная гордость, проснувшись ни с того ни с сего, заставляет Сюаньюя вскинуть голову. — Вы уже тронули меня достаточно, чтобы я вообще ничего вам не сказал! «Дурак, дурак, что ты делаешь?! — вопит голос разума. — Он размажет тебя по стенке!» «Но ты же особенный», — возражает другой голос, и Сюаньюй улыбается в глаза Минцзюэ. Тот смотрит на него сверху вниз, сдвинув брови и сложив руки на груди. Не бьёт. Вместо этого говорит: — Если скажешь, в чём разница, — поверю, что никто тебя не нанимал. У Сюаньюя против воли вытягивается лицо. Он склоняется над снимками и запоздало понимает, что эта реакция выдала его с головой. Но реакция — повод для подозрения, не для обвинений. И он ещё может всё исправить. Переплетение символов знакомо Сюаньюю по книжкам из сомнительных антикварных лавочек. Он редко мог купить их — чаще потихоньку фотографировал страницы. Он всматривается в каждую линию, но не видит ответа. Не понимает. Должен защитить Его, но не может. — Это же нелогично! — в отчаянии срывается на крик. — Я делал, как считал нужным! Откуда я знаю, почему те люди ошиблись? Почему я должен знать?! Дверь в допросную снова лязгает, заставляя Сюаньюя вздрогнуть и обернуться. — Как продвигается беседа? — невысокий мужчина в костюме игнорирует нехороший взгляд исподлобья, которым награждает его Минцзюэ. Улыбается Сюаньюю, показывает удостоверение: — Мэн Яо, второй следователь, — и тут же озабоченно дёргает бровями: — Ради всего святого, зачем ему наручники? Посмотри на мальчика. У него ямочки на щеках, а мягкие интонации такие знакомые, что Сюаньюй вздрагивает. Не может быть, не может быть, слишком большое везение. Мо Сюаньюю никогда не везёт. Он всматривается в красивое лицо, чтобы убедиться в своей ошибке: нельзя узнать человека по манере говорить, если никогда не слышал настоящего голоса, это невозможно. Мэн Яо ловит его взгляд — и многозначительно дёргает уголком губ. Сюаньюй забывает сделать вдох. Замирает с приоткрытым ртом, чувствуя, как счастье наполняет его — робко и недоверчиво, по каплям, а потом будто плотину прорывает. Счастья так много, что в груди больно. Ляньфан-цзунь пришёл за ним, позволил узнать себя, первым подал знак. Он ещё лучше, чем Сюаньюй мог представить, он улыбается так ласково, что больше не страшно. Восторг длится долгую секунду. Сюаньюй вдруг понимает, что Минцзюэ пристально смотрит на них. Понимает за миг до того, как Минцзюэ вскидывает руку. Щёлкает взведённый курок. Узкое дуло смотрит через голову Сюаньюя — Мэн Яо в лоб.

***

Жить с Яо удобно, и в этом нет неожиданности. Яо умеет быть удобным, не растратив ни капли собственного достоинства. В доме чисто, доставка еды всегда заказана, чай заварен и в коллекционной пиале оказывается под рукой ровно в тот момент, когда нужен. Минцзюэ не знает, когда Яо успевает всё устроить. Они почти всегда вместе, и оба, кажется, круглые сутки заняты работой. Надо бы благодарить его за эти мелочи, но Минцзюэ не умеет, не знает нужных слов. Он надеется, Яо всё понимает сам. Минцзюэ думал, когда люди съезжаются, вылезают острые углы — бытовые привычки, рознящиеся взгляды на личное пространство. Они оба, видимо, чокнутые слегка, потому что камни преткновения между ними остались только прежние. Работа, работа, работа. И блядское враньё. — Ты говорил по телефону. Мобильник у Яо в руках, отрицать было бы несерьёзно. Он пожимает плечами. — С кем? — требует Минцзюэ, нависая над креслом, где Яо поместился с ногами, обложившись маленькими подушками. Вчера подушек не было, отмечает Минцзюэ краешком сознания, но сейчас не до этого. — С отцом. Яо смотрит ему в глаза. Хлопает ресницами в невинном недоумении. Правдоподобно, как же. — Покажи журнал вызовов. Яо улыбается: — Тебе не кажется, что это перебор? — Не кажется. Мы никому не можем доверять. Друг другу — только при условии постоянного контроля. — Я бы не поверил, что ты можешь быть Крысой, даже если бы весь отдел указывал на тебя пальцем, — полушутка, полушпилька. Минцзюэ не смешно. Он протягивает раскрытую ладонь: — Показывай. В списке последних звонков на самом верху действительно значится номер Цзинь Гуаншаня. Минцзюэ косится на Яо и успевает заметить, как тот наблюдает за ним с застывшим лицом. Яо ничего не говорит, принимая обратно телефон. «А какой у нас выбор? — повторяет себе Минцзюэ. — Он сам виноват». И запрещает себе сомневаться. — Зачем звонил? — Это превращается в допрос, — Яо спускает ноги с кресла. Минцзюэ сверлит его мрачным взглядом. — Ты знаешь, почему я спрашиваю. — Знаю, — кивает Яо. — Семейные дела, скажем так. Хочу наладить контакт со сводным братом. — С Цзинь Цзысюанем? — Нет. Есть другой. — Или другие, — хмыкает Минцзюэ. — Вероятно. Меня пока интересует только один. Я расскажу тебе о нём, когда составлю впечатление. — Тактичный способ сказать мне «отвали». Яо улыбается: — И почему я согласился с тобой жить, напомни? — он встаёт. Изящно потягивается — из-под рубашки выглядывает белый живот. — Ради работы. Как обычно, — Минцзюэ со спины сгребает его в объятия. Они оба шутят, но лишь наполовину.

***

— Это ты, — рычит Минцзюэ. — Ты его нанял! Рассудок верещит в ужасе, но тело двигается само по себе. Сюаньюй по-паучьи вскакивает на стол. До пистолета не дотянуться — он старается приподняться, насколько пускают наручники, лишь бы закрыть собой, защитить. Знает, что выглядит комично и жутко, как одержимый, — и плевать. — Пошёл прочь! — Минцзюэ бьёт его наотмашь. Наручники не дают упасть, но Сюаньюй виснет на сторону и не может вернуть равновесие, оставляя Мэн Яо под прицелом, открытым и беззащитным. — Налаживаешь отношения со сводным братом? — кажется, Минцзюэ должен трястись от ярости, но пистолет в его руке твёрдо смотрит в одну точку. — Я вспомнил о тебе, как только проверил его документы. А должен был догадаться ещё раньше. Никто, кроме тебя, не умеет так обращаться с защитными рисунками. Больше никто не мог его научить. — Всё верно, — спокойный голос Мэн Яо звучит у Сюаньюя над ухом. Рука придерживает за плечо — помогает вернуть равновесие, а потом легонько сжимается, будто предупреждая: «Не делай резких движений». — А теперь нужно, чтобы ты меня арестовал. Минцзюэ хмурится. — Тебе нужно? — Я действительно нанял Мо Сюаньюя и открыл ему небольшой секрет. Не хотелось, чтобы мальчик пострадал сильнее, чем требуется. У тебя есть все поводы арестовать меня, и ты должен сделать это поскорее, чтобы Крыса не заподозрила неладное. Минцзюэ качает головой: — Хватит морочить мне голову! Я знаю, что есть Крыса, что предыдущих троих нанял не ты — просто потому, что ты никак не мог этого сделать, физически не мог. Но вот это, — его указательный палец чуть не упирается в лоб Сюаньюю, — зачем? — У нас мало времени. — Мне плевать. Ты шагу не сделаешь с этого места, пока не объяснишься. Мэн Яо медлит секунду. Не позволяет себе даже досадливого вздоха. Просто говорит: — Четвёртый фанатик Крысы тоже был. Он пришёл на склад ровно на минуту позже, чем Мо Сюаньюй, и сейчас им занят мой человек. — Что за человек? — Надёжный и слишком ценный, чтобы я называл тебе его имя, — улыбается Мэн Яо. — Полагаю, ты всё равно захочешь поговорить о нём, но давай после. — После, — кивает Минцзюэ. — Главное — Мо Сюаньюй вскрыл ловушку не с той стороны периметра, где должен был это сделать фанатик Крысы. От энергетического удара и прорвавшихся на свободу тварей пострадали только рядовые. Командир невредим. Я поговорил с ним. Он сказал, кто отдавал приказы по расстановке охраны. Минцзюэ мрачнеет, но спрашивает только: — Имя? — Ты помнишь тот наш разговор? Третий вариант был правильным. Пока не стоит называть имена вслух, — Яо многозначительно смотрит на дуло пистолета: — Ты мне веришь? — Тебе — нет, — Минцзюэ рывком опускает оружие и прячет в кобуру. — Но имя проверю. — Тогда поторопись, пока Крыса радуется, что ты поймал не того человека. Чем она умнее, тем меньше времени. Тут легко заподозрить неладное. — Я успею разобраться. — Не сомневаюсь. Минцзюэ нависает над Сюаньюем. — Руки. Сюаньюй оглядывается на Мэн Яо, но тот подбородком указывает на Минцзюэ: «Слушай его». От любого движения Минцзюэ хочется шарахнуться в сторону, но Сюаньюй послушно замирает, позволяя снять с себя наручники. Внутри что-то сжимается, когда металлические кольца щёлкают на изящных запястьях Мэн Яо. Тот придерживает руку Минцзюэ. Будто через прикосновение считывает, о чём думает напарник и насколько раздражён. Осторожно улыбается снизу вверх: — Могу я попросить тебя устроить нам с Мо Сюаньюем возможность поговорить? После всего, что пережил, он заслуживает объяснений, правда? — О нём мы с тобой тоже поговорим, — обещает Минцзюэ. Смерив Сюаньюя взглядом, видимо, убеждается, что можно оставить его без наручников. — У вас минут пятнадцать. Потом разведут по камерам. — Спасибо, — Мэн Яо не спускает с Минцзюэ глаз, пока не закрывается дверь, и только тогда оборачивается. Сюаньюй встречается с ним глазами. В голове звенящий хаос. Он ждал этого взгляда долгие недели, но теперь почти желает, чтобы Мэн Яо отвернулся. Сюаньюй знает, что выглядит ужасно: растрёпанный, грязный, с потёкшей тушью. Не таким его должен был впервые увидеть Ляньфан-цзунь. — У тебя кровь на лице, — говорит Мэн Яо. — Достань салфетки у меня из кармана. Он прикован к столу так же, как прежде — Мо Сюаньюй, и не может дотянуться до карманов, разумеется. Мысль о том, чтобы прикоснуться к нему, кажется кощунством. Мэн Яо видит испуг в его глазах и улыбается: — Смелее. Я у тебя в долгу, наконец. — Вы? Нет-нет-нет, вовсе нет, — бормочет Сюаньюй. Передвинув второй стул, садится рядом. Кончиками пальцев оттягивает его карман и старается не думать о тепле, которое чувствует сквозь одежду. — Благодарю, — Мэн Яо принимает салфетки, раскрывает пачку и, вытянув одну, манит Сюаньюя пальцем. Тот подставляет лицо и жмурится, потому что Ляньфан-цзунь слишком близко, чтобы смотреть ему в глаза. — Я должен перед тобой извиниться. Нельзя было сказать тебе правду с самого начала. Салфетки пахнут спиртом, от них щиплет ссадины, но Сюаньюй не позволяет себе дёргаться. — Не Минцзюэ спросил тебя, в чём отличие между снимками? Сюаньюй приоткрывает глаза, чтобы увидеть улыбку Мэн Яо. — Да. — И ты не догадался? Глянцевые карточки всё ещё лежат на столе. Сюаньюй вытягивает шею, чтобы снова взглянуть на них, но Мэн Яо удерживает его за подбородок. — Не надо, у нас не так много времени, чтобы играть в загадки, — он отирает Сюаньюю скулу и, выпустив его, сам берёт ближайшую фотографию. — Смотри. Ты сам сказал мне: чтобы вывести ловушку из строя, достаточно нарушить любой символ. — Но лучше всего вот этот, — Сюаньюй от волнения тычет пальцем мимо рисунка, задевает руку Мэн Яо и, отдёрнувшись, зажимает ладони между коленями. — И мы все так сделали. И я, и те… предыдущие трое. — Ловушки рисуют флуоресцентной краской. Специальной — такую не купишь в магазине, состав тоже имеет значение. С гладкой стены её легко отскрести. Тот, кто хочет сломать ловушку, стирает символ — это самое интутитивное, что можно сделать. Твои предшественники тоже стирали символ. И погибали в ту же минуту, потому что прореха в защите обращалась в их сторону. Они первыми оказывались под ударом тёмной энергии, хлынувшей в лазейку. Сюаньюй широко распахивает глаза. — Вы велели мне не стирать, а зачеркнуть. Наискосок, слева сверху вниз и вправо, — повторяет скороговоркой ожившие в памяти слова. — Одной линии оказалось достаточно, чтобы дать тебе несколько секунд на отступление. Мне кажется, это красиво, — Мэн Яо заправляет прядь волос ему за ухо и невесомо треплет по голове. — Я рад, что ты не пострадал. Сюаньюй хочет прильнуть лбом к его руке. Вместо этого отстраняется: — Не надо. Я грязный. — В этом я сам виноват, — Мэн Яо, вспомнив о чём-то, озабоченно вскидывает брови: — Твои родственники знают, где ты? Ты воспользовался правом на звонок? Сюаньюй, сникнув, трясёт головой: — Они бы сделали вид, что понятия не имеют, кто я. — Не думаю. — Вы ведь знаете… — спохватившись, Сюаньюй вскидывает руки: — В смысле, вы не обязаны помнить всё, что я говорил вам по телефону, я так часто нёс бред, а вам нужно было говорить со мной по делу и… — Тс-с-с, — Мэн Яо ловит его нервные пальцы и легонько сжимает. — Я помню всё, что ты рассказывал. И я рад, что ты говорил со мной откровенно. Но я не смогу выполнить обещаний, которые давал тебе. Нет никакого Высшего плана, нет Ляньфан-цзуня. Всё это пришлось придумать, чтобы выловить Крысу. Мэн Яо не должен перед ним оправдываться. Сюаньюй смотрит ему в лицо, надеясь, что черты отпечатаются в памяти. — А вы есть. Я вас увидел. — Для тебя это правда так важно? Сюаньюй чувствует, что Мэн Яо ни капли не сомневается в ответе. И это хорошо. — Это было самое главное обещание. Мэн Яо смотрит на него, будто собираясь с духом, чтобы сказать что-то, и Сюаньюй вдруг понимает. Остро и больно понимает: безумная история, в которую он влип, закончилась. Он больше не особенный, не избранный, нет миссии, к которой он должен готовиться. Пора возвращаться в серые будни: утром на учёбу, потом в библиотеку, дальше — бродить по улицам допоздна, чтобы вернуться, когда тётя заснёт, а если повезёт, то и Цзыюань свалит на тусовку. Серая тоска наполняет его через край. Не хочется дышать, не хочется двигаться с места никогда. Приковать бы себя наручниками к этому солнечно-тёплому человеку, в одном прикосновении которого больше ласки, чем Сюаньюй видел за последние три года. Наручники. «Отвратительный эгоист!» — упрекает себя Сюаньюй и осторожно касается металлического браслета. — Вам не больно? Мэн Яо тихо смеётся и кладёт ладонь на его щёку, заставляя посмотреть на себя. — Я могу тебе доверять? — Конечно, — Сюаньюй не кивает, боясь пошевелиться, но всю свою преданность пытается выразить взглядом. Почему-то кажется — этот человек поймёт. Мэн Яо наклоняется к нему и понижает голос: — Тогда у меня будет к тебе ещё одна просьба.