В мелочах

— Сейчас, если честно, не лучший момент, чтобы к нам приходить, — говорит Сюаньюй. Яо многозначительно молчит в трубку. Мальчишке хватает секунды, чтобы понять, как звучат его слова. Он торопится, сглатывая фразы: — В смысле, нет… я не то хотел… я всегда рад вас видеть, и вообще вы платите за эту квартиру, просто, ну, я тут не один, и… Голос обрывается. Яо слышит шорох, возню, потом Сюаньюй охает, как от удара. Звучит сорванный голос Сюэ Яна: — Сунешься к нам сейчас — выпущу ему кишки, свяжу вас ими и спущу с лестницы. Судя по грохоту, телефон Сюаньюя летит в стену. Яо прикидывает, когда сможет купить ему новый мобильник. На ближайшие две недели средства расписаны до упора. Он пытается жить лучше, чем может на самом деле себе позволить. Это не каприз, а стратегия, стоящая многих сил. Хочется признавать или нет, но Минцзюэ ощутимо помогает ему. А заскоки Минцзюэ — ощутимо мешают. И потерять деньги не так плохо, как потерять холодную голову. — Что-то случилось? — Не Хуайсан скидывает пустую сумку на порог и смотрит на него, сцепив руки в замок перед собой. Посреди разгромленной квартиры вопрос звучит эффектом из дешёвой комедии. Хуайсан приехал, чтобы помочь ему собрать вещи. Потому что Минцзюэ отказался перешагивать порог, «пока сукин сын не свалит к чертям собачьим со всем своим барахлом». Ничего не случилось, дорогой, о чём ты? Яо даже не приходится делать над собой усилие, чтобы улыбнуться. — Извини. Я собирался встретиться с Мо Сюаньюем после того, как закончу здесь, но, кажется, у него проблемы. Хуайсан кивает, скорбно приоткрыв рот. Яо берёт у него сумку, складывает стопку рубашек. Он слишком много перевёз сюда за последнее время — слишком расслабился. Надо будет забыть пару мелочей на видном месте. А одну из сумок спрятать в шкаф на нижнюю полку — Минцзюэ туда не заглядывает. Яо всё равно вернётся. Через неделю, через месяц, а может, послезавтра. Они уже столько раз это проходили. Сюаньюй снова звонит через пять минут. — Извините, — тараторит он, — это не я сбросил, это просто Сюэ Ян немного не в себе сегодня. Я вышел на лестничную клетку. — Ты правильно сделал. Он тебя ударил? — Нет-нет-нет, пустяки, спасибо. Спасибо вам, — это не пустая вежливость — в осторожном вопросе Сюаньюй искренне видит заботу. Забота непривычна ему настолько, что почти пугает, но он голову готов сложить за того, кто даст ему хоть каплю тепла. — Может, встретимся где-нибудь не дома? Я очень хочу… в смысле, я бы очень хотел вас увидеть. — Нет, я уже еду к вам. Буду через полчаса. — Мне кажется, не стоит. Он правда совсем не в себе. В самом плохом смысле. Сюаньюй редко стоит на своём. Хотя Яо видит и без него, что дело серьёзное. Сюэ Ян держится рядом, пока сам того хочет, надоест — уйдёт, разозлится всерьёз — попытается убить. Но закатывать ребяческие истерики — это что-то за рамками выгодно-деловых отношений. — Я знаю, — говорит Яо. — Ты взял ключи? — Да, только я всё же думаю… — Запри его снаружи и подожди на улице. Замок Сюэ Яна не удержит, если тот захочет уйти, но лишние пару минут позволит выиграть. — Ты уезжаешь? А это всё как же? — Хуайсан трагичным жестом указывает вокруг себя. — Давай закончим побыстрее. Очень жаль, что не успею поговорить с тобой, но, боюсь, без меня там никак. Хуайсан, конечно же, звонит ему на полпути. — Ты, кажется, забыл кое-что. Я скинул фотки. Твоё? Глупо было надеяться, что он не заметит «случайно» оставленные вещи. — О боги, — вздыхает Яо. — Прости, я немного устал. — И к тому же перенервничал, — сочувственно тянет Хуайсан. Яо тихо смеётся: — Скорее расстроен, если говорить откровенно. Мы давно так не ссорились. — Я всё заберу, отдам тебе завтра. Ну, или когда увидимся. Хорошо? — Хорошо, — соглашается Яо. — Благодарю. Безделушки — пустяк. Минцзюэ всё равно вспомнит о нём, просто нечего будет швырнуть в стену. Яо радуется, что сумку, по крайней мере, убрал подальше. Но когда сворачивает во дворы к дому, где снимает квартиру для Сюэ Яна и Мо Сюаньюя, в мессенджере всплывает сообщение от Хуайсана. «Здесь ещё одна твоя сумка. Я заберу тоже?» Хуайсан прекрасно знает, что Яо не страдает забывчивостью. Знает, на что рассчитывает Яо. Знает, что Яо знает, что он знает. Рабочий чат мелькает беззвучными уведомлениями. На работе его стол за полдня, должно быть, скрылся под бумажными завалами. Ему предстоит ночная смена, а потом утро в пыльной квартире, оставшейся от матери, и это при условии, что всё остальное пойдёт по плану. Яо паркуется и трёт глаза. Замирает, надавив пальцами на веки. Ему нужны только тридцать секунд покоя и двойной эспрессо, чтобы привести себя в порядок. Кто-то стучит в окно машины. Ладно, десять секунд — тоже немало. Яо позволяет Сюаньюю открыть дверь машины. Тот сияет, как всякий раз, когда может быть ему полезен. — Ты слишком счастливый для человека, повздорившего с Сюэ Яном, — замечает Яо с улыбкой. Сюаньюй делает движение в его сторону, будто надеясь на объятия, но, оробев, замирает в неловкой близости. — Потому что вы приехали… — тут же торопится замять признание: — И я с ним не то чтобы вздорил. Он просто велел мне убираться, и спорить не очень хотелось, если честно. — Он тебя ударил. — Это даже не считается, — Сюаньюй смеётся, и есть в его смехе что-то жуткое. Давным давно надломленное и неправильно сросшееся. — Нет, правда, ничего страшного. Вы бы его видели. Я легко отделался. Когда они поднимаются по лестнице, Сюаньюй держится у Яо за плечом и ненавязчиво касается локтя. Просто помнит о его страхе и пытается успокоить. Взрослый, надёжный жест не идёт его щуплой фигуре. В квартире грохочет хардкор, так, что стёкла дребезжат на лестничной клетке. Музыка покрывает все звуки: слушай не слушай, не угадаешь, что происходит внутри. Сюаньюй в ответ на просьбу передать ключи качает головой: — Давайте я первый зайду. Яо улыбается: — Чего ты опасаешься? — Чего угодно. Вы не представляете, какой он сейчас. — И что ты будешь делать, если случится это «что угодно»? Если, скажем, он на тебя бросится? Сюаньюй, потупившись, мучительно соображает, что ответить. — У меня есть чуть более конкретный план, поэтому позволь, — Яо вытягивает ключ из его кулака. — Сюэ Ян! — зовёт он с порога. — Это я. А-Юй со мной. Электрогитара взлетает на новый пассаж. За лютым скримом Яо не слышит собственного голоса. Ответа тем более не услышит. Это нехорошо. Не стоит заставать Сюэ Яна врасплох. Из прихожей всего две двери, открыта только одна — кухня пуста. Сюаньюй держится позади и почти не дышит. Если сейчас придётся уворачиваться, он окажется под ударом, думает Яо, толкая вторую дверь. Сюэ Ян лежит на кровати и смотрит в потолок остекленевшими глазами. Яо шеей чувствует, как Сюаньюй выдыхает с облегчением, но радоваться рано. Сюэ Ян что-то держит зажатым в кулаке. Ничего хорошего там быть не может. Яо кивает Сюаньюю на колонку, которая подпрыгивает на полу возле кровати. Сюаньюй, быстро наклонившись, жмёт «паузу». Квартиру наполняет блаженная тишина. Сюэ Ян вздрагивает, будто не понимая, куда делся звук. — Сюэ Ян, — зовёт Яо. — Это я. Посмотри сюда. Зрачки Сюэ Яна вздрагивают и обращаются к ним. Лицо искажается гримасой разочарования. Так смотрит ребёнок, которому пообещали сладость, а дали затрещину. — Это не ты, — плюёт он. — Совсем не ты. Я тебя не звал. — Он пьяный? — шепчет Сюаньюй. — Он не был пьяный, когда я уходил… Яо качает головой: — Если бы пьяный. Сюэ Ян снова смотрит в потолок, будто не хочет их видеть. Губы размыкаются в надтреснутой улыбке. — Мы друг друга убьём, — заявляет он. — Мы все друг друга поубиваем. Он убьёт себя, потому что я убью его. Он убьёт себя и сбежит от меня. Думает, что сможет сбежать, — он хихикает. — А-Юй, — тихо говорит Яо. — Поищи по комнате странные пакетики или шприцы. Загляни в мусорку. — Он обдолбался? — Иначе не назовёшь. — Простите, я должен был заметить, — бормочет Сюаньюй и скользит вдоль стены. Странно, что он вообще дожил до совершеннолетия, думает Яо. Полжизни вертится среди разносортных подонков. Недостаточно глупый, чтобы на него не обращали внимание. Недостаточно умный, чтобы быть полезным. Слишком гордый, чтобы юлить и подстраиваться. Слишком наивный, чтобы держать безопасную дистанцию. И, повидав дерьма вдоволь, не знает вещей, о которых Яо мог прочитать лекцию ещё в средней школе. В комнате дурно пахнет. Запах напоминает неприятные сцены из детства. — И открой окно, будь добр, — просит Яо. Он отвлекается всего на секунду. Сюэ Ян хватает его за руку и дёргает вниз, заставляя наклониться. — Господин Цзинь! — вскрикивает Сюаньюй. Яо выставляет в его сторону свободную ладонь, жестом указывая: «Не вмешивайся». — Смотри, смотри, — Сюэ Ян разжимает кулак и показывает зажигалку. В самое лицо суёт, будто боится, что Яо не разглядит. — Он же бумажный. Ты видел его? Такой белый, прозрачный и ничего не весит совсем. Он бумажный, я проверил. Если сжечь его, он оживёт. Только не здесь, но какая разница, если мы все убьём друг друга?.. — Господин Цзинь, я нашёл, — шёпотом сообщает Сюаньюй. Ветер дребезжит в старых рамах. Мамину квартиру, наверное, выстудило, там пыльно и не хватает лампочек в люстре, но это неважно, потому что Яо не уверен, доберётся ли туда. В офисе горы бумажной работы, впереди ночная смена, виски будто стальным обручем сдавило. Сюэ Ян лежит перед ним на покрывале в кофейных пятнах, обдолбанный кислотой, и надо как-то уговорить его отдать зажигалку. Мелкие проблемы в большом количестве хороши тем, что нет времени слишком много думать. Постель Сюэ Яна состоит из одних одеял. Одеяла раскиданы по пружинному каркасу, пёстрый хаос напоминает птичье гнездо. Яо знает — в их складках можно выкопать целый арсенал колюще-режущих, запас конфет на месяц и, в целом, что угодно ещё, от пакетов травы до редких тёмных артефактов. Сюаньюй разгребает погром. Тумбочка почему-то лежит на боку — поднимает её, напрягая тощие руки, и заботливо укладывает под угол свёрнутую бумажку. Прибирает грязную посуду с подоконника. Яо сторонится, пропуская его, и спотыкается о груду вещей Сюэ Яна, сваленную у кровати. Что-то странно звякает, задетое его ногой. Яо приподнимает за рукав чёрную толстовку. Среди выцветших футболок притаился синий керамический шар с белой росписью. Яо берёт его в руки. Линии геометрического узора так точны, что кажутся объёмными. Они опоясывают шар в два ряда, между которыми с ложной небрежностью вьётся арабская вязь. Снизу болтается кисточка из золотых нитей. Это не безделушка — шар полон тёмной энергии. Она отличается от энергии тех артефактов, к которым привык Яо. Люди не изобрели слов, чтобы описать эту разницу, но Яо знает: любой опытный заклинатель ощутил бы то же самое. — Откуда это? Сюаньюй вскидывает голову. — Это? Сюэ Ян говорил, что пообщался с каким-то коллекционером по соседству. Ну, вы понимаете, что это значит. — Отдай, — требует Сюэ Ян, снова перекатившись на бок. — Сюаньюй жаловался, что брат отбирает его вещи. Это он про тебя говорил? Точно, про тебя. Тебе сейчас… — он свешивается с кровати — и шарахается от края, вцепившись в одеяло. — Бля, высоко. Погоди. Стой там. Сюаньюй мне как брат… приёмный… а это моё! — Очень трогательно, — вздыхает Яо. — Предлагаю обмен. Мне нужно то, что у тебя в руках. Сюэ Ян смотрит на Яо, на собственный сжатый кулак, снова на Яо. С обиженным видом протягивает зажигалку. Хватает шар, прижимает к животу и сворачивается вокруг него калачиком. Тихонько хихикает: — А это тоже ничем не поможет. Ни-чем… Время приближается к шести вечера, и Яо, поборов брезгливость, решается принять душ здесь, иначе не успеет на работу. Он моется быстро, стараясь не присматриваться к географии трещин и ржавых потёков на кафеле, который был белым, может, лет двадцать назад. И всё равно выскакивает из ванны прежде времени, услышав за стеной грохот и крики. Шар разбит на крупные куски — Сюэ Ян грохнул его о ножку кровати, осколком вспорол себе ладонь и малюет кровью на обоях в зелёный цветочек. Другой рукой отпихивает Сюаньюя — мальчишка тоже порезался и продолжает лезть, пытаясь отобрать осколки. Яо разнимает их, капая на одеяла водой с волос. Из истеричных мазков складывается лицо с кровавыми глазницами. В половину девятого они с Сюаньюем наконец уходят на кухню, оставив Сюэ Яна переживать возвращение к серой реальности в одиночку. Сюаньюй наливает Яо чай и гладит ему костюм. Гладильная доска перекрывает вход на крошечную кухню. Чашка новая. — Я купил, чтобы здесь была ваша, — говорит Сюаньюй. Чай вкусный. Печенье — плохой ужин, зато очень в стиле сегодняшнего дня. — Интересно, что у него случилось, — Сюаньюй старательно отглаживает стрелки на брюках. — Сяо Синчень наконец сказал, что не хочет его видеть? — Он и так его не видит, А-Юй, — улыбается Яо. Сюаньюй смеётся и прикрывает рот забинтованной рукой, будто ему стыдно за своё веселье. — Может, ты и прав, — Яо отпивает чай. — А может, у них всё как обычно. — Я думал, обычно Сюэ Яну весело. — Весело. И это никак не отменяет всего остального. Они приходили сюда вместе, правда? Вспомни их. Сюаньюй замирает, задумавшись, с утюгом навесу. — Сюэ Ян выглядел так, будто наконец утащил добычу в своё логово и всё равно боится, что отберут. — Очень точно, — Яо улыбается, будто Сюаньюй забавно пошутил. — Сюэ Ян кто угодно, но не дурак. Наркотик просто вытащил на поверхность всё, о чём он не хочет думать. Сюаньюй, чуть хмурясь, развешивает брюки на одной стороне доски, на другой принимается за пиджак. — Знаете, о чём я думаю? Яо подносит чашку к губам и вопросительно поднимает брови. — Зачем люди продолжают отношения, от которых больно? — на лбу Сюаньюя собираются скорбные складки. — Сюэ Ян — это Сюэ Ян. Но Сяо Синчень — почему правда не уйдёт? И не только он. Все привыкли, как будто это естественно для людей, но ведь… я не понимаю. Яо ловит его быстрый взгляд и думает, что вот-вот мальчишка зарвётся. Спросит, что случилось у них с Минцзюэ. Сюаньюй не спрашивает — Яо не всегда может угадать его, и думать об этом неприятно. — Не смотрите на меня так, — говорит он, перекладывая рукав пиджака. — Я знаю, что это и про меня тоже. Яо мог бы, прикинувшись слепым и глухим, спросить: «О чём ты?» Но в этом нет нужды. Между ними немой договор: чувства Сюаньюя не называть вслух. Что не имеет имени, то не существует. Яо ставит на стол пустую чашку и поднимается. У Сюаньюя несчастные глаза. — Извините… — начинает он, но Яо качает головой: — За что? Ты очень мне помог. Всё в порядке. Яо протягивает руки. Сюаньюй торопливо ставит утюг носом кверху и, протиснувшись между стеной и гладильной доской, бросается к нему. Обнимает порывисто, но так невесомо, будто Яо сделан из хрусталя. — Вы же знаете, — шепчет в плечо, — что я всегда на вашей стороне? Знаете, правда? Всегда-всегда. У Яо впереди ночная смена, с бумагами он не успеет разобраться, и их прибавится к утру, его ждёт пустая и полутёмная мамина квартира с дребезжащими окнами, неизбежная встреча с Минцзюэ и разговоры, ходящие по кругу. Яо мечтает поспать сегодня хоть пару часов. Ему совершенно не до Мо Сюаньюя. — Конечно, — говорит Яо и гладит Сюаньюя по голове. — Мы же братья.

***

После восьми вечера в офисе мало народу. Холл за стеклянными дверьми пустой и гулкий, синий полумрак разбавляют лампы над стойкой диспетчера и подсветка аквариума. Когда Яо шагает из лифта на этаж, Цзинь Цзысюань втискивается в двери ему навстречу, задевая плечом. Мимоходом бросает: — Не Минцзюэ уехал на охоту полчаса назад. Просил передать, что твоя работа у тебя на столе. — Спасибо, — отзывается Яо с вежливой улыбкой. Лифт закрывается. Во время ссоры им было не до рабочих вопросов. Теперь Минцзюэ говорит так красноречиво, что даже постороннему ясно: с этого дня его дела не касаются Яо. (И если бы это значило, что дела Яо тоже не касаются Минцзюэ, но — нет, Минцзюэ будет присматривать, и если что-то покажется ему подозрительным — пусть Яо молится всем богам). Минцзюэ велит заняться бумажками. Здравый смысл велит выяснить, где и на кого охотится Минцзюэ. Яо ходит по слишком тонкому льду, нужно контролировать ситуацию. Нужно контролировать, нужно знать, нужно думать быстро, и нет, совсем он не хочет спать. Яо минует поворот пустого коридора и вынимает из кармана маленькую связку ключей. Один из них отпирает серую дверь с табличкой, имя на которой любому сотруднику отдела внушает нервную дрожь. В коридоре стоят камеры, и Минцзюэ легко узнает, кто побывал в его кабинете. Но с чего бы ему просматривать записи, если Яо не оставит следов и ничего не заберёт? Яо щёлкает выключателем. Ровный свет заполняет пространство, лампа не мигает и не жужжит. Жалюзи плотно сомкнуты, и закрытые окна не пропускают звуков шумной улицы. Порядку на столе перечит огромная кружка с недопитым кофе. Яо обходит стол и, присев на корточки, выдвигает ящик. Так он и думал. Бумаги свалены грудой — Яо буквально видит, как Минцзюэ сгребает их в кучу и, грохнув ящиком, поднимается на ноги: «Времени мало, на месте разберёмся». Он единственный на памяти Яо человек, который действительно умеет разбираться на месте. Умеет думать быстро, рисковать разумно и грубую силу направлять с разрушительной точностью. Ему бы родиться раньше на много веков, во времена бессмертных заклинателей — настоящих заклинателей, рядом с которыми не стоят те, кто сейчас называет себя этим словом. Быть бы полководцем, главой крупного ордена — тогда бы Минцзюэ дышалось легко. В кабинете, среди бумаг, в мире формальностей и бюрократии ему тесно. Яо опускается в кресло — едва дотягивается до пола носками ног. Пролистывает бумаги. Первыми попадаются сообщения о пропавших без вести. Восемь человек за последний месяц. Минцзюэ, кажется, перерыл все материалы о них. И, Яо готов поспорить, ничего общего не нашёл у этих людей. Просто случайные прохожие. Шли пешком через один и тот же квартал. Яо открывает карту на телефоне. Никаких кладбищ, моргов, даже старых зданий. Может статься, поработала не тварь, а маньяк из плоти и крови. Он чуть уменьшает масштаб — и в животе разливается холод. Ему правда стоит больше спать, если так много времени уходит, чтобы осознать опасность. Квартира Сюэ Яна — точно в центре района, где пропадали люди. Яо поднимается из-за стола. Бегло просмотрев бумаги, складывает их обратно в ящик, с точностью до загнутого уголка повторяя небрежность Минцзюэ. Минута в ожидании лифта кажется вечностью. Мысли крутятся и щёлкают в голове — большой вычислительной машине нужна перезагрузка, но времени нет. Город смотрит в окна служебной машины сотнями глаз-фасеток. Яо поворачивает ключ — зажигаются лампочки на панели, тоже крошечные глазки. Любой охотник Особого отдела знает: это не фантазия. С той стороны постоянно наблюдают. И к этому можно привыкнуть. Сюэ Ян берёт трубку восемь гудков спустя. — Какого хера опять надо? — Как ты себя чувствуешь? — спокойно интересуется Яо. — Намного лучше, блять, чем в ёбаном бэд-трипе. Нахуя ты вообще дал мне в руки артефакт, если видел, в каком я состоянии? Поздно рассказывать Сюэ Яну, что на кону был риск поджечь квартиру. Да и бесполезно. — Я как раз насчёт артефакта… — Иди нахуй! — от души желает Сюэ Ян и бросает трубку. Яо перезванивает. — Мы оба провинились, друг мой, будем откровенны. Свою оплошность я исправлю в более подходящий момент, а сейчас Не Минцзюэ, по моим рассчётам, паркует машину через дорогу от твоего подъезда. — Бля-я-ять, Яо, — вздыхает Сюэ Ян и шуршит в трубку фантиком от конфеты. Говорит с набитым ртом: — Ты бы чаще трахался, что ли, а то твои проблемные ебыри не знают, куда себя деть. — Он не тебя ищет, но лучше не выходи из дома, прошу тебя. — Подумаю, — огрызается Сюэ Ян. Этого недостаточно, что ему взбредёт в голову — не угадаешь, и уговаривать бесполезно. — И ещё одна просьба. — Уже вторая! — Буду в долгу. Скажи мне, где тот коллекционер, с которым ты пообщался, нашёл твоё утраченное сокровище?.. Сюэ Ян приправляет ответ гаденькими подробностями вроде количества сломанных пальцев и выбитых зубов. Яо терпеливо слушает, вбивая адрес в навигатор. Нет смысла уточнять, что стало с беднягой. Они условились: свои дела Сюэ Ян или доводит до конца, или не начинает вовсе. Яо спрашивает только: — А как его звали? Он даже не удивляется. Как и ожидал — имя было в списке пропавших. Остальных убила тварь, но это будет неважно, если Минцзюэ выйдет на Сюэ Яна. Нужно ехать самому, найти отряд, направить ночную охоту в нужное русло. Сегодня Яо тоже будет разбираться на месте. Он выводит машину с парковки. Крутит в уме ситуацию так и эдак. В короткий срок в одном квартале пропало слишком много людей. Если бы они сопротивлялись, кто-нибудь уже услышал бы звуки борьбы, крики, хоть что-нибудь. Район слишком людный, ни одного сомнительного переулка. Жертвы сами шли в ловушку и слишком поздно понимали, что произошло. Тварь опасная. В его состоянии ехать на охоту — плохая идея. Но риск в сравнение не идёт с той катастрофой, которая грозит Яо, если Минцзюэ столкнётся с Сюэ Яном. Яо должен остановить маленький конец света, потом завезти вещи в мамину квартиру и вернуться на работу, разобраться с бумагами — и тогда наконец поспать, если Минцзюэ не решит, что время для разговоров самое подходящее. Яо нужно чуть больше кофе.

***

Он не сразу понимает, что не так. Замирает на лестничной площадке перед маминой квартирой и долгую секунду борется с ощущением подвоха. Потом видит. Через глазок сочится жёлтый свет. Мог ли он сам не погасить лампу, когда был здесь в последний раз? Исключено. Да если и допустить, что забыл, — об этом стоит думать в последнюю очередь. Есть десяток намного худших вариантов. Что ещё ему приготовил этот бесконечный рабочий день? «А что было на смене?» — мелькает по краешку сознания. Яо тут же теряет эту мысль. Вынимает ключ, медленно и бесшумно поворачивает в замке. Дверная ручка скрипит, опускаясь. И почему он не додумался её смазать? Не осталось шансов войти незаметно. Яо быстро распахивает дверь — и замирает. В квартире тепло. Не гуляет сквозняков, не дребезжат рамы. Кремовый свет льётся из кухни в коридорчик, ставший будто теснее, и пахнет чем-то вкусным. Этот запах проникает глубоко в мозг, поднимает со дна что-то болезненно-хрупкое, потому что… «Потому что в последний раз ты слышал его в детстве, этого быть не может! Вспоминай, вспоминай, что произошло? Как ты сюда угодил? Ты оставил машину на парковке, там, где сказал Сюэ Ян, а дальше, что было дальше?» На кухне шелестят мягкие шаги, звенит посуда. На вешалке женское пальто. Не такое, как Яо помнит: не было в его детстве дорогих вещей. Но очень в её вкусе. «Этого не может быть, думай, ты должен думать…» Яо прикрывает за собой дверь, нарочно позволяя ей громко скрипнуть. Шорохи на кухне замирают. — А-Яо, это ты? Голос вышибает воздух из лёгких. Она выходит ему навстречу. Старше, чем в последнем его воспоминании, и в то же время красивее. Не иссохшая до времени старушка, а пожилая женщина, лучше, чем когда-либо в прошлом, знающая себе цену. «Она умерла», — робко напоминает внутренний голос. И смолкает. Потому что вот она, Мэн Ши, слишком живая. Ни одной фальшивой чёрточки, чтобы заподозрить подделку. Несмотря на перемены — Яо узнаёт каждую морщинку. Помнит, как много сил мама тратила, скрывая эти следы, которыми вечная тревога без пощады перечёркивала её красоту. Больше всего — тревога о сыне. Мама чуть хмурится, всматриваясь в его лицо. — Что у тебя случилось, А-Яо? Он качает головой и с трудом заставляет себя разжать губы: — Просто очень долго не спал. — Поверь, это слишком заметно, — мягко хмыкает она. Подходит к нему, развязывает шарф. — Даже руки не поднимаются? Ты становишься похож на ребёнка, когда сонный, — тянет пальто с его плеч и отворачивается к вешалке. — Не позволяй им видеть тебя таким уставшим. Лучше приезжай ко мне отдыхать. И почаще. Яо слышит по голосу, что она улыбается. Целует её в макушку, коротко вдыхает главный запах своего детства — это точно мама, это не может быть никто, кроме мамы. Он потом подумает, что произошло. — Поспи немного до завтрака, — говорит Мэн Ши. — Я хочу поговорить с тобой, — протестует Яо. Она вскидывает настороженный взгляд. — О чём? Я вижу, что-то случилось. — Нет. Просто соскучился. — Тогда поспи сначала хотя бы час. Ещё наговоримся. Ты же останешься до завтра? Яо больше всего на свете хочет остаться. — Я съезжу в офис, разберу бумаги, а вечером снова к тебе, — обещает он. Яо медлит возле приоткрытых дверей в мамину спальню: взгляд цепляет несколько знакомых вещиц. Шкатулка на трюмо, акварельная миниатюра на стене, расписной веер — он видел их в совершенно разные моменты, в разных местах, но думал одно и то же: «Маме бы понравилось». «Как такое может быть? Вспоминай, вспоминай. Ты остановил машину, ты вышел, а дальше…» — Ты заблудился? — смеётся мама у него за спиной. — Не усни на ходу. Яо улыбается ей через плечо и поворачивает налево. Мама когда-то из кожи вон лезла, чтобы они могли себе позволить двухкомнатную квартиру. Чтобы её сын видел и слышал чуть меньше лишнего. Яо тогда уже понимал, почему отдельная спальня для него — это больше, чем роскошь. Мама не баловала Яо, мама заглаживала вину, которой не было. Всеми силами заглаживала. Матрас привычно пружинит под его весом. Кровать немного коротка — Яо сгибает ноги в коленях. Минцзюэ был здесь с ним всего один раз и выглядел забавно среди миниатюрной мебели. Воспоминание колет тревогой. Что-то не так. «Но это твоя комната. Каждая вещь на своём месте. Ровно так, как ты всё оставил в последний раз…» «…Когда приезжал в пустую квартиру, очнись, ты знаешь, что она умерла, ты давно уже привык к этой мысли, приди в себя!» У Яо слипаются глаза. Что-то туманит ему мозг, Яо сам знает, что не позволил бы себе рассуждать так легкомысленно в любой другой момент. Но сейчас — он в безопасности. Он это точно знает. Почему бы не отдохнуть? Сон окутывает его мягкой тяжестью. В какой-то момент Яо чувствует, как мама накрывает его одеялом, и снова проваливается в тёплый вакуум. Когда он просыпается, на кухне звучат два голоса — мужской и женский — и гудит закипающий чайник. Яо чувствует себя намного лучше, хотя знает, что проспал ровно час — он приучил свой мозг просыпаться без будильников в нужное время. Яо умывается, приглаживает волосы. Медлит у дверей на кухню: успокаивает сердце, сорвавшееся с цепи. Он узнаёт второй голос. — А я уже поверил, что ты никогда не спишь, — улыбается Цзинь Гуаншань. Мэн Ши засматривается на отца, опуская перед ним тарелку. Совсем как влюблённая девочка. — Господин Цзинь, — Яо церемонно наклоняет голову. — Простите, что не встретил вас. Цзинь Гуаншань удивлённо вскидывает брови. — Так официально? У тебя какое-то дело ко мне, не иначе? — А-Яо сам не свой сегодня, — мать ловит его растерянный взгляд и кивает на стул: — Садись. Ты можешь говорить, что я лезу не в своё дело, но я скажу всё равно: служебный роман — сам по себе сомнительная затея, но твои отношения — это катастрофа. Что у вас на этот раз? Яо замирает, двумя руками обхватив чашку. С застывшей улыбкой переводит взгляд от отца к матери. Мэн Ши знает о Минцзюэ. Лицо Цзинь Гуаншаня тоже не выражает удивления. — То же, что и обычно, — осторожно говорит Яо. — Вы не можете друг друга понять, не умеете доверять друг другу, и ты всё равно возвращаешься к нему снова и снова. — Почему я? Он возвращается, — пытается отшутиться Яо. Иногда это правда, хотя слово «возвращается» слишком мягкое. Минцзюэ врывается, с грохотом распахивая двери, и заявляет: «Ты должен быть рядом со мной». Но чаще зовёт, и Яо действительно приходит. Гордость не в том, чтобы не прийти. Напротив — в том, чтобы сделать вид, будто ничего особенного между ними не произошло. — Неважно, солнце, — мама, сложив руки на столе, подаётся вперёд. Заглядывает ему в глаза: — Ты же сам понимаешь. Тебя это выматывает. Не говоря уже о том, что страдает совместная работа, волей-неволей. Стоит оно всего, чего ты добился? Цзинь Гуаншань морщится. Он не любит разговоры о проблемах. Особенно о чужих проблемах. Особенно за вкусным завтраком. — А-Яо показал себя разумным человеком, разве нет? Он с этим разберётся, — он отправляет палочки в рот и улыбается им с мамой, приглашая отвлечься. Яо рад поддаться, потому что обсуждать Минцзюэ с родителями — что-то на грани горячечного бреда. Впрочем, даже это — меньшее сумасшествие, чем отец, зовущий его «А-Яо». Впервые за долгое время он не знает, как себя вести. — Почему вы… ты, — неформальное обращение непривычно, но так приятно ложится на язык, — решил заглянуть? — Давно у вас не был, почти две недели прошло. Рука Яо замирает на полпути к стакану. Он усилием заставляет себя продолжить движение и сделать глоток. Две недели — давно? — Выдалось свободных полдня, и ты тоже здесь, очень удачно, верно? — продолжает Цзинь Гуаншань. В быстром взгляде, который он бросает на Мэн Ши, мелькает непривычная теплота. — Скоро тебе придётся видеть меня чаще. — Почему? — спрашивает мама, опередив Яо. Цзинь Гуаншань улыбается с лукавым торжеством. — Ты так и не сказал ей? — Хотел дождаться тебя, — говорит Яо наугад. Гуаншань расправляет плечи. — А-Яо повышают. Он будет работать под моим прямым начальством. Заметь, он не позволил мне этому способствовать, хотя я предлагал не один раз. Полностью его заслуга. Отец улыбается ему в глаза. Болезненное тепло разливается внутри. Это непривычно, неправильно, но это происходит. Цзинь Гуаншань не смотрит сквозь него, не зевает, не озирается, ища повода закончить разговор. Цзинь Гуаншань видит Мэн Яо. — Это значит, его работа станет ещё опаснее? — маме не удаётся суровый тон. Она широко улыбается, и Цзинь Гуаншань ласково тычет пальцем в ямочку на её щеке. Когда Яо уходит, Цзинь Гуаншань остаётся с матерью. — Может, вечером ещё успеем увидеться, — говорит на прощание. Яо пару минут сидит в машине, глядя сквозь лобовое стекло на окна старой многоэтажки. Отец ведёт себя так, будто был с ними всегда. Не мог бросить официальную жену — слишком дорожил репутацией, но навещал Мэн Ши постоянно, каждую неделю. У мамы в комнате стоит фотография. На ней Цзинь Гуаншань с ребёнком лет десяти, в котором Яо узнаёт себя. Это не его детство и не его семья. Это мечты, которые Яо подростком отложил в сторону, подменив другими, практичными и осуществимыми. Может ли быть, что он сошёл с ума? «Яо! — зовёт глухо, издалека, не обычный внутренний голос, а чей-то чужой, низкий и властный. — Приходи в себя! Выбирайся оттуда!» В памяти мелькают бумажные страницы. Пропавшие люди. Он искал пропавших без вести. Он попался той же самой твари. «И эта тварь дала тебе всё, чего не хватало, чтобы стать счастливым». Яо спотыкается на этой мысли. Так и есть, ему пока нечего возразить. Дело раскрыто. Тварь перемещает людей в реальность, где каждый получает то, чего желает. Как она это делает, в чём подвох — Яо успеет разобраться. Но понятно, по крайней мере, что пропавшие не захотят возвращаться по доброй воле. «А ты? Ты захочешь? Зачем тебе это нужно?» «Яо! Выбирайся, приходи в себя, твою мать, слышишь ты меня или нет?! Если ты…» Чужой голос, полный бессильной злости, обрывается телефонным звонком. Яо машинально поднимает трубку, даже не взглянув на имя контакта. — Слушаю. — Нам надо поговорить, — рубит Минцзюэ. Его голос очень похож на тот, что звал Яо мгновение назад, но эта мысль мелькает вспышкой и тут же теряется. — Я приеду в офис через полчаса, — говорит Яо. — Ты на месте? — Да. Буду ждать у входа. Яо видит его, как только въезжает на парковку. Высокая фигура спускается от стеклянных дверей по ступеням и замирает на тротуаре, игнорируя мелкий дождь. Яо позволяет себе вести машину чуть медленнее, чем это необходимо. Ему нужно сосредоточиться. Они не придут к миру с первой же попытки — это известно и сотню раз пройдено. Но если ради следующего разговора с Минцзюэ не придётся ехать через полгорода, это уже будет победой. Пока Яо паркует машину, Минцзюэ подходит к краю тротуара. Наблюдает, сложив руки на груди. Яо открывает дверцу, сначала расправляет зонт, затем только выходит. Минцзюэ нетерпеливо захлопывает машину. — Ты не замёрз? — спрашивает Яо, улыбаясь осторожно и мягко. — Пятнадцать градусов, — Минцзюэ забирает у него зонт. Яо послушно разжимает пальцы и перехватывает Минцзюэ под локоть. Ткань достаточно тонкая, чтобы ощутить под ней рельефные мышцы. Они обходят здание: минуют отрезок яркой и мокрой улицы, чтобы свернуть в разрисованный граффити переулок. Символы на стенах при дневном свете кажутся блёклыми. Журчат водостоки мрачной пародией на фонтаны — вот роскошь под стать их жизни. Яо усмехается этой мысли. Он чувствует, что соскучился. В том числе — физически. Слишком быстро. По плоским металлическим ступеням Яо поднимается к чёрному ходу. Капли громко барабанят по жестяному навесу. Минцзюэ остаётся внизу, облокотившись на перила, окружающие площадку. Яо закрывает зонт — Минцзюэ морщится, прикрываясь от брызг. Яо подходит к нему вплотную. — О чём ты хотел поговорить, мой дорогой? Он ждёт фраз, которые знает наизусть. «Кончай спектакли». «Ещё спроси меня, за что я злюсь!» «Хочу, чтобы ты рассказал всё, что недоговорил, о своей последней блядской клоунаде». «Признай наконец вину». — Я хотел извиниться. Минцзюэ мрачно смотрит снизу вверх. Стоя на площадке, Яо выше головы на полторы. Непривычно — и удобно. Яо машинально гладит его по влажным волосам. Выбритые виски колются под пальцами. — Ты? За что? — Кончай спектакли, — он всё же говорит это. С привычной злостью, но как-то иначе. — Мне стоило обдумать твои слова, прежде чем выгонять тебя. Яо приподнимает брови: — Но ты разозлился вполне справедливо. Разве не так? Минцзюэ, стиснув зубы, качает головой: — Мы ходим по кругу. Кто-то должен прекратить это первым. Яо смотрит в лицо Минцзюэ. Это его лицо, его голос, его интонации, его жесты. Его мрачный, зверино-жадный взгляд, который говорит яснее слов: «Я тоже соскучился». Яо смотрит — и, узнавая каждую черту, не может отделаться от ощущения подделки. Его руки замирают на плечах Минцзюэ. — Что ты подразумеваешь, когда говоришь «прекратить»? — Ты лжёшь тогда, когда знаешь, что я с тобой не соглашусь. И я ненавижу, когда ты оправдываешься, это ты тоже знаешь. В следующий раз скажи обо всём заранее. Яо опускает руки. — И? — Я постараюсь понять. Мне это не нравится, но… твои решения всегда работают. Их разделяют лишь тонкие, почти проволочные перекладины перил. Яо хочет отстраниться, но Минцзюэ обнимает его, запустив руки под полы расстёгнутого пальто, и притягивает ближе. Яо грустно улыбается: — Ты не умеешь доверять, и мы оба это знаем. Он не думал, что когда-нибудь скажет это вслух. — Поэтому просто хочу знать обо всём, что происходит у тебя в голове. Мы должны быть на одной стороне. Яо позволяет себе уткнуться лицом ему в шею. Вдохнуть его запах, не сопротивляться сильным рукам. Всего на пару мгновений — хотя бы сделать вид, что поверил. «Яо, приди в себя, — повторяет голос, усталый и охрипший. — Очнись, Яо». Пазл складывается. Керамический шар с арабской вязью. Старенький тихий район. Подземная парковка. Иллюзия, в которой всё слишком хорошо. «Ты должен выбраться. Не знаю, что ты видишь, но всё не по-настоящему». «Н е б л а г о д а р н ы й!» — грохочет в ушах. Из темноты под веками Яо бросает в настоящую, кромешную тьму. Вот что тебе предназначено! Вот чего ты достоин. Пустоты и з а б в е н и я У тебя ничего не будет. «Сын шлюхи!» Ты будешь карабкаться, карабкаться вверх и окажешься н и г де «Маленький мерзкий ублюдок!» …И всё равно упадёшь. С ы н ш л ю х и у б л ю д о к ж а л кий маленькийчеловек… Животный страх, ледяной и тошнотворный, наполняет его. Разум заперт в крошечном объёме черепной коробки и мечется, пытаясь понять, что происходит с телом. А тело гибнет где-то по ту сторону завесы. Не может послать иных сигналов, кроме страха. И боли. Боль возвращается первой. Яо ловит её и разматывает клубок ощущений. Болит голова, будто череп распирает изнутри. Болит рука на сгибе локтя. Обе руки, но правая сильнее. Тонкие пластмассовые трубки качаются в полумраке над его лицом. В них тёмная жидкость — свернувшаяся кровь, понимает Яо. Его кровь. Кто-то выдернул длинные иглы из его вен, оставил трубки болтаться на стойке и туго бинтует ему предплечья. — …Слышишь меня? — зовёт Минцзюэ. — Да, — пытается сказать Яо, но только шевелит губами. — Отлично. Лежи тихо. Повернув голову, Яо видит лысоголовой труп в синих татуировках. Узор напоминает роспись керамического шара, который Сюэ Ян разбил, кажется, вечность назад. У Минцзюэ руки в крови — человеческой тёмно-бордовой и синей, нечеловеческой. Когда в следующий раз открывает глаза, Яо узнаёт синий кафельный потолок. Нигде больше нет таких потолков, как в их маленьком госпитале на закрытом четвёртом этаже офиса. Травмы охотников бывают слишком специфическими, чтобы везти их в городскую больницу. И слишком тяжёлыми, чтобы были шансы доехать. — Шевелитесь, он очнулся, — говорит голос Минцзюэ где-то рядом. Яо больно смотреть на свет и двигать глазами. Он жмурится и слышит, как медсестра меняет капельницу. В полубреду пытается угадать, что же ему вводят. Наркотический сон наваливается непреодолимой тяжестью. «Фенобарбитал», — щёлкает в голове, и Яо с глупым удовлетворением отпускает сознание в пустоту.

***

— Я понял, чего не хватало. Яо сидит на своей детской кровати, спиной утопая в подушке и натянув одеяло на согнутые колени. Минцзюэ суёт ему кружку чая. — О чём ты? Кружка огромная, едва помещается в ладонях. Яо узнаёт в ней старую мамину супницу. — Там, в галлюцинации, не было вон тех книг, — Яо указывает на прикроватную тумбочку. — Открой и передай мне третью сверху. Минцзюэ достаёт тоненькую брошюрку из серой бумаги. Пафосный заголовок, уродские иллюстрации. В лучших традициях шарлатанских лавочек. — Отец не скрывал, чем занимается. Может быть, это хороший способ производить впечатление на девушек. Мама думала, он будет рад, если я продолжу его дело, и рано начала покупать мне книжки. Вроде таких. Минцзюэ не комментирует, Яо не оправдывается. Они оба понимают: Мэн Ши делала всё, что могла. Как умела. — Знаешь, что забавно? — говорит Яо. — Если бы всё действительно было так, как в галлюцинации… если бы Цзинь Гуаншань правда любил маму, — звучит дико, только с Минцзюэ он позволяет себе говорить такие вещи, — я бы, возможно, не догадался, что это за тварь. Минцзюэ смотрит на него с мрачным вопросом. Яо кивает на брошюру: — Открой двенадцатую страницу. Минцзюэ переворачивает тонкие листы. — Книжка будто бы о «неклассических» тварях. На деле — мешанина культур. Собрали что-то из европейских языческих легенд, немного из христианского предания, а заодно вот это. Минцзюэ ладонью прижимает нужный разворот. — Джинны? — Как в исламе. Здесь есть неточности, но, на удивление, с самым важным угадали. Вводит в гипноз, вызывает галлюцинации. Иногда в иллюзиях исполняются желания, иногда воплощаются худшие кошмары. Они играют с памятью и подсознанием. Очень близкие к людям твари, очень разумные. — Настолько разумные, что сосут кровь через медицинские катетеры. Яо с усмешкой приподнимает забинтованную руку. — Но недостаточно разумные, чтобы заработать на одноразовое оборудование. — Вполне разумная экономия на будущих трупах, как по мне. Яо тихо смеётся: — Я удивился, когда узнал, что анализы отрицательные. Рассчитывал хотя бы на гепатит. Минцзюэ только хмыкает. Яо отпивает чай — и кашляет. — Скажи, мой дорогой, сколько ложек заварки ты насыпал? — Ложек? — хмурится Минцзюэ. Яо вздыхает, воображая чайник, доверху набитый сухими листьями. Чай закончился, надо полагать. Минцзюэ подталкивает его руку, заставляя сделать новый глоток. — Будешь выпендриваться — налью ещё столько же. От обжигающей крепости першит в горле. Яо знает, что выпьет всё. Минцзюэ смотрит перед собой пару секунд. Вскидывает взгляд на Яо. — Откуда мог взяться джинн на подземной парковке? — Тот квартал совсем новый. Раньше там были старый жилые дома и маленькая мечеть. Молитвы создали уголок мира, живущий по особым законам, полный особой энергии, и там родилась особая тварь. Потом молитвы прекратились, верующие ушли, энергия извратилась, а джинн остался. Так я думаю. И мне бы вряд ли пришло это в голову, если бы отец правда интересовался нами и контролировал, какие книги мама покупает для меня, — заключает Яо с улыбкой. Он предчувствует, куда сейчас повернёт разгрвор. — Почему ты не позвонил мне, когда решил идти за мной? — Минцзюэ не то чтобы пытается застать его врасплох, но и времени на раздумья не даёт. Под его тяжёлым взглядом трудно держать лицо. Яо привык. — Не хотел, чтобы ты узнал, что я заходил к тебе в кабинет. Меж бровей Минцзюэ ложится складка. Яо опускает глаза. — Я должен извиниться. Слишком много себе позволил. Отвык отпускать тебя одного. Мы же оба знаем: простые дела таким, как мы, не дают. — Неплохой ход, — в голосе Минцзюэ начинают звенеть нехорошие нотки. — Другой вопрос: откуда ты знаешь тот район так хорошо? Яо осторожно улыбается: — Нужно ли мне всерьёз объяснять тебе, как работает поиск информации в наше время? — Из соседнего квартала позавчера поступило заявление о краже артефактов. Убеди меня хорошенько, что ты ни при чём. Яо скорбно изгибает брови. «Преступник уже получил по заслугам — жаль, что ты не обрадуешься, мой дорогой». — Очень странный повод для подозрений, должен признаться. Минцзюэ отбирает у него опустевшую супницу, со стуком ставит на тумбочку. Склоняется ближе, нависает над Яо. Цедит сквозь зубы: — Хотя бы сейчас, хоть один единственный раз — не пытайся морочить мне голову. Неуместные мурашки пробегают по спине, помогая усмехнуться. — Я уже во всём признался. Чего ещё ты хочешь? Минцзюэ берёт в пальцы пряди его распущенных волос. На скулах, под кожей с чёрными штрихами щетины, ходят желваки: разозлить его чуть сильнее — и бездумная ласка превратится в боль. — У тебя очень честные глаза, — Минцзюэ понижает голос почти до шёпота, делая над собой усилие, чтобы не сорваться. — Только вот мне звонил Мо Сюаньюй. Беспокоился, мол, господин Цзинь пошёл на смену очень уставший и уже сутки не выходит на связь. Яо медленно выдыхает. Мальчик не подвёл. Пусть Минцзюэ примет его облегчение за досаду. Пусть думает, что раскрыл все его карты, как Яо ни вилял. О Сюэ Яне он узнает не в этот раз. — Сюаньюй действительно живёт недалеко от того места, где джинн поймал меня, а вы поймали джинна. Я поговорю с ним насчёт артефактов, но уверяю тебя… — Оставь свои уверения! — рука Минцзюэ стискивает волосы на его затылке. Яо жмурится, позволяя губам жалобно вздрогнуть. Недостаточно, чтобы Минцзюэ ослабил хватку, но в самый раз, чтобы не приложил о стену головой. — Я не желаю сейчас тебя слушать! Я спрашивал тебя, я задавал вопросы, так почему ты не мог ответить сразу, если хочешь, чтобы я поверил?! Яо меняет жалобное выражение на кроткое, но обиженное достоинство. — Не сочти за упрёк, но я помню, как ты отзывался о моём общении с Мо Сюаньюем. Не хотелось ещё раз слушать о том, как я использую бедного мальчика. — Если бы ты меня слышал, — Минцзюэ отпускает его и смотрит на свои руки так, будто хочет ударить кулаком о стену — то ли выпустить остатки злости, то ли сделать и себе больно тоже, потому что сам знает: перегнул. — Можешь прятать его, сколько хочешь, а я останусь прав. Ты губишь собственного брата. Потому что боишься его. Яо в ироничном удивлении распахивает глаза: — Ты правда так думаешь? Мысль слишком прямолинейная. Царапает острыми углами — Яо не решается пропустить её через себя. «Мы должны быть на одной стороне», — говорит фальшивый Не Минцзюэ, и Яо сам удивлён, что желает этой лжи. «Я всегда на вашей стороне», — говорит Мо Сюаньюй, живой и настоящий. В мире, который джинн любезно создал, покопавшись в подсознании Яо, Мо Сюаньюя не существовало. Яо не думал об этом под гипнозом. Просто забыл, что чего-то не хватает. — Ты знаешь переменчивый нрав своего отца. Он уже уделил Мо Сюаньюю больше внимания, чем тебе. Он, может быть, искренне считает, что нашёл отличный выход, поручив тебе брата. Яо смотрит в сторону. Он помнит, как заговорил с Цзинь Гуаншанем о Сюаньюе. Они встретились в кофейне, отец сказал, что «с радостью найдёт для Яо полчаса», и опоздал на пятнадцать минут. Полразговора строчил параллельно кому-то в мессенджере, улыбаясь в экран, — отвечал с долгими паузами и невпопад. До тех пор, пока Яо не сказал: «Я мог бы снять для Мо Сюаньюя квартиру, если вы не будете возражать». Цзинь Гуаншань оживился. Отложил мобильник, изящно улыбнулся и, подперев ладонью щёку, зачастил: «Конечно, конечно, это будет вполне уместно. Рад, что вы сблизились, правда, очень рад. Мы все уже взрослые люди, к счастью или к сожалению, я не всегда могу найти для вас время, вам не всегда со мной интересно… но, если мои дети дружны между собой, я спокоен. Знаешь, Яо, я мало общался со старшей госпожой Мо, но, уверен, она поедом ест Сюаньюя. Другое дело — ты. Ты ответственный человек, и тебе чуть больше, чем ему, повезло… в общем, пока ты за ним присматриваешь, я спокоен». Минцзюэ угадал почти дословно. — Не мне судить твоего отца, — договаривает он, и Яо чувствует щекой его пристальный взгляд, — но ты должен быть выше ревности. Ты можешь быть выше. Яо не отвечает. В солнечном сплетении саднит, и он боится, что скажет слишком много. Он ненавидит моменты, когда Минцзюэ одним движением вскрывает его душу и показывает две половинки на ладонях: «Вот тут грязновато, тут поломано, так приведи её в порядок, как тебе не стыдно!» Только Минцзюэ так умеет. Только его Яо пускает за порог маминой квартиры. Минцзюэ добивает наотмашь: — Я не думаю, что тебе легко, но ты уже многое прошёл. Ты достоин всего, что получил, так не позволяй себе опуститься. Яо тихо усмехается. — Ты знаешь, как выбраться из иллюзий джинна? Они встречаются глазами. Минцзюэ дёргает подбородком, мол, говори. — Твой разум должен поверить, что происходящее нереально. Поверить полностью, без тени сомнения, а это трудно. Слишком приятный обман, намного легче в нём оставаться. — И как ты выбрался? — Увидел тебя. Яо подаётся вперёд. Минцзюэ замирает перед ним немым вопросом, раздражённый, сам с собой не примирившийся. Яо гладит его висок, касается напряжённой шеи, проводит пальцем в ложбинке вдоль трахеи. Сравнивает ощущения с теми, что привиделись ему. — Ты сказал, что постараешься понять меня, и что я бываю прав. Яо смолкает. Они смотрят друг на друга несколько секунд. Потом в уголках глаз Минцзюэ собираются морщинки. Он хохочет, ткнувшись лбом в плечо Яо. Оглушительно, в самое ухо. Яо морщится: — Что такое? — Ты сам себя слышишь? Ха-ха-ха… Не охота, а анекдот про старых супругов! Смех слишком громкий для этих стен. Он крушит всю тяжесть предыдущего разговора. Яо рад бы выдержать серьёзную мину, но Минцзюэ тычет его под рёбра. А когда Яо дёргается, хохочет ещё громче. — Ну хватит, хватит, хватит! — Яо ловит его руки. — Всё. Прекращай, — коротко целует в губы, лбом касается его лба. — Знаешь, что? Я совсем тебя не понимаю. В этой фразе — больше, чем сдержанное раздражение. Джинн создавал иллюзию, используя всё, что нашёл в голове Яо, сознательное и бессознательное. Но так и не смог слепить образ Минцзюэ правдоподобным. Может, потому, что сам Яо не знает, каким этот образ должен быть. Минцзюэ обнимает его, вместе с подушкой прижимая к себе. — Я соберу твои шмотки и поедем домой. А что до артефактов из мечети… — Я их найду, имеет Сюаньюй отношение к их пропаже или нет, — вздыхает Яо. — Если тебя это успокоит. Минцзюэ, сидя на корточках, застёгивает сумку. Ругается сквозь зубы и дёргает молнию, рискуя сорвать. — Тебе помочь? — Яо у зеркала завязывает шарф. Замечает с неудовольствием, что выглядит слишком бледным и измождённым. Понадобится время, чтобы восстановиться. — Разберусь, — рявкает Минцзюэ. Молния сходится. В дверь звонят. Яо заранее знает, кого увидит на пороге. Взгляд Минцзюэ сверлит ему спину. Сюаньюй прижимает к себе букет жёлтых лилий и робко заглядывает Яо в лицо. — Я… Как вы себя чувствуете? — Намного лучше, — Яо улыбается. — Рад тебя видеть. Сюаньюй подаётся навстречу — хочет обнять, но, через голову Яо заметив Минцзюэ, замирает. Бормочет, потупившись: — Я звонил, вы не отвечали… Простите, если отвлекал, просто перепугался, вы понимаете… — Понимаю, — кивает Яо. Шире приоткрывает дверь. — Зайдёшь? — Нет-нет, — трясёт головой Сюаньюй. — Я просто проверить. И… — он понижает голос. — У него проблемы, кажется. Простите, я не хотел вас беспокоить, но подумал, что будет хуже, если не расскажу. А это вам, — добавляет громче, протягивает Яо цветы и неловко улыбается в сторону Минцзюэ. Яо на секунду прикрывает глаза. Нужно ехать и решать проблемы Сюэ Яна. Минцзюэ потребует объяснений. Гора бумажной работы растёт где-то в офисе на его столе. Пора возвращаться. — Тогда подожди меня у лифта, — говорит Яо и оборачивается к Минцзюэ.