Убийцы боли

POV Итан       — Кажется, опиоидный кризис станет действительно большой проблемой для Соединённых Штатов Америки в ближайшие годы… — телеведущая в студии Fox News выглядит безупречной глянцевой картинкой. Кажется, я могу услышать запах её духов через тысячи километров, — Ленни Уинслоу, наш специальный корреспондент в Лос-Анджелесе… Ленни, как меня слышно? Мне не суждено узнать мысли Ленни по поводу грозящей Америке катастрофы — я щёлкаю кнопкой пульта и выключаю телевизор. Моя квартира в Сильвер Лэйк выглядит так же, как и до моего отъезда — словно и не было этих нескольких дней. Её покинутая, но привычная обстановка странным образом успокаивает меня, когда я вытряхиваю свой дорожный рюкзак на кровать, равнодушно осматривая его жалкое нутро: зубная щётка, сменное нижнее бельё, пара смятых пачек “Кэмэл”, чек с придорожной заправки, где мы с Дамиано давились дешёвым чёрным кофе. Мне кажется, что за потухшим плазменным экраном снова появляется Ленни. Прикрывая на секунду глаза, я воображаю себя участником интервью. “Скажите, Этан, как вы расценивайте своё возвращение сюда, в ЛА, на родину напыщенных врунов и самовлюблённых придурков? Каково это, в последний момент передумать, и снова привезти дорогого вам человека сюда, в эту клоаку, где ему, возможно, всё ещё угрожает опасность? Каково быть таким безвольным папенькиным сынком? Неужели его одобрение до сих пор так для вас важно? Давайте, Этан, не увиливайте от ответа, я не за этим приехал из Нью-Йорка, будьте же со мной откровенны!” Я моргаю, и воображаемый образ Ленни исчезает так же быстро, как и возник. Моя одежда грязная, а от волос несёт прогорклым маслом для жарки картофеля-фри. Я ничего не ел со вчерашнего дня, пол бутылки “Джек Дэниелс” не в счёт. Господи, я не напивался так с выпускного в Академии. Все события прошлой ночи смотались в один невнятный серый клубок, и я применяю все свои дедуктивные навыки, чтобы хотя бы немного распутать его и припомнить прошедшую неделю. Рабочие дни слились в единый поток монотонной беготни — я стремительно утопал в накопившейся рутине, проливая кофе на папки с документами под неодобрительными взглядами практикантов. Все они словно видели правду, которую я так отчаянно пытался утаить под слоями своей давно нестиранной одежды. Хуже всего был взгляд Виктории в нашем общем кабинете — пронизывающий своей проницательностью. Конечно же, она не поверила моим россказням и прекрасно заметила очевиднейшие ошибки в отчёте. Ей повезло, что я попытался хотя бы сносно перепечатать его, прежде чем сдать. Лео, проходя мимо, легонько задел меня плечом в знак приветствия. В одной руке он держал сэндвич с индейкой, а в другой — огромный стакан кофе. Это могло означать только одно: его тоже настигла необходимость сделать месячный доклад о делах в Управлении.
Я не мог отделаться от тошнотворного подозрения — слишком уж понимающе смотрели его светлые глаза за стёклами очков. Уже в пятницу мелькающие воспоминания и образы не дают мне спокойно спать — я ощущаю себя застрявшим во временной петле, бесконечно возвращаясь мыслями к мечущемуся из стороны в сторону шестьдесят шестому шоссе. Мы ехали назад в полной темноте — голова Дамиано на моём плече, его кудри щекотали мне лицо. Рубашка распахнута на груди, и я мог видеть его вздымающийся живот и рёбра, успокоившиеся руки, которые ещё недавно пытались свести меня с ума. Он кажется младше — всему виной отсутствие косметики. Мы расстались на автостоянке на окраине — он отправился на Аламеда-стрит, а я — в бетонные объятия своего кондо, на Мишельторрена-стрит. На прощание он крепко обнял меня, цепляясь руками за плечи, и в этом объятии мне почудилась щемящая беспомощность. Он не хотел возвращаться в свою реальность так же, как я не хотел возвращаться в свою.       — Думаешь, мы правильно сделали, что вернулись? — прошептал он тогда, поглаживая мои волосы свободной рукой. “Лучше бы мы навсегда остались на Санта-Круз”, — подумал я, но вслух ничего не сказал.       — Всё образуется, — удовлетворённый выверенной нейтральностью своего ответа, я снова завёл мотор и петлял по улицам до тех пор, пока в глаза не бросилась ярко-жёлтая неоновая вывеска «Добро пожаловать в Сильвер Лейк». Мимо моей машины прошёл, пошатываясь, очередной свободный художник. Он явно был под кайфом. У него хороший «трип», и он не окончит его на дне озера. Рухнув в постель, я снова попадаю в Зазеркалье, и вижу Дамиано, запутавшегося в водорослях на дне Сильвер Лейк. Я просыпаюсь ранним утром, трясясь от волнения и обливаясь потом. Очевидный стояк не прибавляет осмысленности и оптимизма — глухо застонав в смятую подушку, я переворачиваюсь на живот и, обречённо сжимая собственную плоть в кулаке, иступлено трусь о матрас, пока тёплая сперма не забрызгивает руки. Мы не увидимся, не увидимся ради тебя, ради твоей безопасности и моего здравого смысла. Напускное равнодушие и возрастающая тревожность так велики, что к пятнице я похож на тень самого себя. Измотанный, я решаю поехать в клуб «Саттелит», самое популярное место в городе, с одной простой целью — нажраться, и ради этого выдерживаю длиннющую очередь на вход. Стоящая передо мной девушка оживлённо тычет пальцем куда-то в толпу, восклицая «Это же Дэйв! Дэйв Грол!». Её подруга вытягивает шею, стараясь узреть свет некогда ярко горевшей звезды. Только тогда я, кажется, понимаю, почему сегодня в «Саттелите» яблоку негде упасть — новая группа Гролла, «Foo Fighters» презентует здесь свою первую пластинку. Бывшие фанаты «Нирваны», навсегда потерявшие своего бунтаря, кажется, прекратили горевать и пришли потрогать жадными руками другой свой идол. Пусть и не столь блестящий, но тоже пойдёт. Пока я заказываю привычную порцию виски, Грол на сцене выглядит приятно ошарашенным — ещё бы, столько народу.       — Привет, Эл-Эй! — говорит он в микрофон, подмигивая толпе и своим музыкантам, — Добро пожаловать! Вскоре и солист, и сцена, и музыка едва ли занимают меня — мысль о том, что ты не терзаешься, не гипнотизируешь диск общего телефона на Аламеда-стрит, пугает. Мысль о том, что безумие этой пары дней больше не объединяет нас, что я остался в нём один, заставляет мои внутренности сжиматься от тошноты. Кажется, я схожу с ума, когда несусь к первому попавшемуся телефону-автомату и заказываю звонок. Твой голос на той стороне провода заспанный и изумлённый, но ты отвечаешь, отвечаешь, и это осознание немного согревает, останавливая поток несущихся мыслей. Тебе не нужно рассказывать мне о запасном выходе между мусорных баков, обсыпанных фентаниловыми иглами — я знаю о нём уже много месяцев, с начала расследования, в котором я вынужден каждый день фиксировать твои перемещения и связи. О нашей встрече никто не узнает — я не напишу и строчки о том, как пахнут твои кудри, не будет удостоена упоминания и твоя ласкающая рука. Потому что она моя, и я захожусь от ревности, услышав за хлипкой стеной подвала голоса других парней. Моё помешательство только усиливается, когда ты, блестя глазами, скидываешь одним движением свою огромную шляпу и подходишь ближе, оставляя на моём лбу тёплый след от поцелуя. Волны колких мурашек проносятся от запястий вверх по плечам, когда я бросаю взгляд на твои звенящие в тишине серьги, чтобы мгновение спустя потупиться. Потребность снова укрыть тебя как можно надёжнее опаляет моё изодранное алкоголем горло, и я задыхаюсь, пока переливается в темноте твоя счастливая улыбка. Чтобы успокоиться и забыть это невыносимое чувство вины, страха и возможной потери, я прячу своё лицо у тебя на груди, а затем, переворачиваясь на живот, встречаю глазами поцарапанную и истыканную бычками поверхность стола. Выдыхаю, спускаю штаны до колен, замираю, когда твой член ощутимо упирается в мою ягодицу. Всхлипываю и дышу через раз, прислушиваясь к шорохам и голосам за стеной. Безумие возвращается и разрывает на куски, когда ты просишь меня продержаться ещё чуть-чуть. Как будто у меня есть выбор. Выбора у меня нет и этим утром, последовавшим за нашей встречей — телефонный звонок звучит обвиняюще и нестерпимо громко. Тяжёлая с похмелья голова трещит, но я не снимаю трубку до тех пор, пока две таблетки аспирина окончательно не растворяются в стакане тёплой воды.       — Ciao, Ethan!       — Это междугородний звонок, папа, — устало бормочу я по-английски, отпивая глоток, — Ты уверен, что у тебя достаточно денег?       — Чтобы позвонить собственному сыну? — английская речь отца звучит натужно и чуть оскорблено, — Мастерская приносит больше денег в этом году. — Я рад, — откликаюсь я ровным голосом, просто для того, чтобы заполнить паузу.       — Слышал, Управление ваше в этот раз попало в новости «Fox» аж в самом Нью-Йорке, — отец меняет тему, меняет оттенки и его голос — теперь звучит теплее.       — Да, так и есть, — кисло откликаюсь я, и его бестолковое восхищение горчит на языке, — Буквально сбиваемся с ног.       — Ты должен постараться, — вдруг говорит отец, снова переходя на итальянский, — получить повышение. Это отличный шанс, Этан, так что прищучь этих ублюдков, будь достойным…       — Ты больше двадцати лет живешь в США, — перебиваю я с плохо скрываемым раздражением, — Прекрати притворяться, что это не так, Бога ради!       — Ты всегда слишком торопился забыть свои корни, Этан, — невозмутимо парирует он в ответ. Я могу поклясться, не видя его, что ни один мускул на этом смуглом, чётко высеченном лице не дрогнул, — Тебе следовало бы помнить о своём происхождении, хотя бы ради твоей бедной матери… После этих слов мой подбородок начинает ощутимо трястись, и мне приходится поднять свободную руку и сжать его, чтобы унять дрожь.       — Ciao, papa. — я понижаю голос до шёпота, отчаянно пытаясь замаскировать прущее из меня бешенство, и кладу трубку на рычаг. Мои разговоры с отцом всегда напоминали ожесточённое состязание на шпагах, единственной целью которого было только одно — побольнее уколоть замешавшегося противника. Нас обоих мало волновало, что покров наших семейных отношений и так пестрил множеством дыр, и мы с удовольствием оставляли на нем еще пару-тройку уродливых отметин. Ожидаемо заныло меж рёбер — так бывало всегда, когда победа в схватке оставалась за отцом. Отвратительно резкая трель дверного звонка заставляет задвинуть наш разговор далеко-далеко на задворки сознания. Недовольно ругаясь, я двигаюсь к входной двери, до боли сощурив опухшие от недосыпа глаза. Маленькая фигурка Виктории на игрушечном экране видеодомофона нетерпеливо переступает с ноги на ногу, за щекой перекатывается огромным ком жевательной резинки.       — Открывай, Торкио, я знаю, что ты там! — громко провозглашает она, смотря прямо в чёрный глазок камеры.       — Вот неугомонная… — обречённо бормочу я, даже не пытаясь толком состыковать поток своих слов с хрипящим динамиком, — Заходи, коли пришла. Надо признать, я ещё никогда не видел напарницу такой раздражённой — казалось, что всё её заряженное возмущением тело беспрестанно колышется: от напряжённых маленьких ладоней до кончиков волнистых локонов.       — Ну и вонь! — брезгливо заявляет она, беспардонно сдвигая носком сапога беспорядочный ком грязных вещей, сваленных в прихожей, — Когда ты последний раз мылся?       — И тебе приятной субботы, — сконфуженно откликаюсь я, теребя резинку боксёров, — Зачем пришла?       — За ответами, — нисколько не смутившись, де Анджелис смеряет меня враждебным взглядом строгой учительницы младших классов, — Потому что… Она делает глубокий вдох, словно бегун, готовящийся к марафону.       — Отчёт твой — дрянь, — она порывисто загибает большой палец на левой руке, — как и твои лживые россказни о Сан-Франциско. Я знаю, что ты не ездил к отцу!       — Не твоё дело, чем я занят в своё свободное время. — резче, чем хотелось бы откликаюсь я, стараясь сохранять невозмутимость.       — Ах, твоё личное время! — ощетинивается Вик, сверкая глазами-льдинами, — Осмелюсь напомнить, что мы в самом эпицентре сложного расследования, принцесса! И как насчёт моего, моего личного времени?!       — Мне жаль, что Джен тебя бросила! — шиплю я, обороняясь, — И что Лео всегда на шаг впереди тебя, и что Винар не клеит тебе на лоб золотую звёздочку под конец дня, как бывало!       — Я хотя бы стараюсь, — Вик угрожающе упирает руки в бока и, надвигаясь на меня, словно маленький танк, громко шаркает подошвами сапог по полу, подходит ближе, — И не трахаюсь со своим информатором. Тишина, вдруг повисшая между нами, становится оглушительной — я слышу, как прохладный ветер с озёра треплет листья старых осин за окном. Никто в Управлении, будучи в здравом уме, не поверит в эту чепуху. Я в красках представляю, как Винар, услышав такую новость, удивлённо округлит глаза и посоветует Виктории взять отгул.       — Что, будешь отрицать? — язвительно отвечает Виктория, ещё не истратившая весь арсенал своего беспримерного красноречия.       — Я не… — она ещё не знает, что история на сексе не заканчивается. Она не знает, как блестели твои глаза в рассеянном свете придорожных фонарей на шестьдесят шестой, как ты сжимал мою руку и целовал мои пальцы, и как моё сердце при этом нехитром жесте застревало поперёк горла. Я нарушил полицейский устав. Врал, обманывал своих напарников, поучаствовал в преступлении и помог замести следы. Но Виктория этого не знает.       — Скажи что-нибудь, Торкио, иначе я с ума сойду, — устало откликается де Анджелис, и искры неприязни между нами перестают летать, потухая так же быстро, как и зажглись. Я быстро опускаюсь на корточки и прижимаю пылающие ладони к вискам — в голове стучит.       — Знаешь, так бывает, с информаторами… — монотонно тянет Вик, садясь в кресло и закидывая ногу на ногу, — по неопытности. Ты можешь им сочувствовать, даже симпатизировать. Может быть, даже принять это за дружбу…       — Тот парень, Тоби, из бара… Он твой друг? Вик вдруг затихает, её щёки под растопыренными пальцами вспыхивают и становятся пунцовыми.       — Это… другое, — в конце концов отвечает она, нахмурившись, — И вообще, сейчас не обо мне речь… Ты должен это прекратить, Итан! Прекратить таскаться за этим танцором и подвергать наше общее дело опасности!       — Это всё из-за Алекса Смита, да? — продолжаю я, игнорируя её отповедь,       — Ты не смогла его спасти, и теперь думаешь, что…       — Какая разница, Торкио, что я думаю?! — снова вскидывается Вик, — Не заговаривай мне зубы, слышишь?! Из-за твоей глупой увлечённости этим парнем мы угодили в тупик!       — Ты не можешь судить меня, — сквозь пальцы я вижу только её ноги, быстро и решительно вышагивающие из угла в угол. Вдруг небольшая фигура передо мной застывает — и Виктория смотрит мне прямо в лицо, словно внимательный учёный на беспомощного подопытного.       — Поверить не могу, — говоря это, она не отрывает остановившегося взгляда от моего лица. В голосе больше нет яда, только бескомпромиссное, бесконечное удивление, — Ты в него влюблён! Это не вопрос, и мне совсем необязательно скрещивать руки на груди и беспомощно покачиваться из стороны в сторону, пытаясь прикрыть неудобную правду и всю абсурдность ситуации.       — Теперь я понимаю… — Вик всплёскивает руками и возобновляет свой крестовый поход, быстро перемещаясь туда-сюда, — То, как поспешно ты уехал… Я звонила тебе все рождественские праздники… Думала, может быть, тебе нужна компания… А ты всё это время был с ним! Господи, какая же я дура! Дура! Вик внезапно останавливается, чуть не врезавшись пунцовым лбом в стену.       — Итан, пожалуйста, скажи мне, что это вся история, — она медленно разворачивается ко мне лицом, и в её прозрачных глазах я явно вижу новое, недоверчивое выражение, — Итан?       — Это не всё, — обречённо выдыхаю я в утренний воздух, который тут же становится душным, туго закручиваясь в моих ноздрях при каждом вдохе, — Это ещё не всё. Кажется, что потолок комнаты становится ниже и стремится придавить меня своей тяжестью. Вик зарывается пальцами в волосы и только беспомощно и жалко скулит, пока я возвращаюсь на долгие недели назад: к стрельбе в больнице Линда Виста, к договору с Якопо, к дежурствам под мостом Винсент Томас, к бегству Реми, к изувеченному трупу Фео Лопеса.       — Как ты мог это допустить? — тихо спрашивает она, едва оправившись от шока, — Итан, как ты мог? Если в Управлении узнают… Узнают, что ты подменил результаты экспертизы, Боже правый! Меня уволят без выходного пособия, а тебя… Она в ужасе шевелит губами, ни в силах вслух озвучить мою возможную судьбу.       — Меня посадят, — констатирую я бесцветным голосом, переставая наконец раскачиваться и опускаясь на спину, прямо на пол, — За сокрытие убийства и соучастие.       — Я не смогу врать, — продолжает Вик ещё тише. Вся её бравада испарилась, голова поникла, а оставшаяся решимость медленно утекает прочь, — слишком долго. Ты понимаешь? Ты должен всё исправить, вернуть улики на место, заявить на него, всё, что угодно!       — Нет, — говорю я в ответ, удивляясь стальной решимости, зазвеневшей вдруг в моём голосе, — Я этого не сделаю.       — Ты должен, — де Анджелис поднимается на ноги и опасливо поворачивается ко мне спиной, не переставая бормотать, — Ты сам знаешь. Он виновен.       — Если бы я смог остановить тогда Лопеса… — запальчиво откликаюсь я, протягивая к ней руки, — Обезвредить его и доставить в участок, заставить дать показания…       — Это ничего не изменило бы, — отстранённо откликается Вик, делая ещё шаг, — Они — преступники, Итан, такова их порода. Мальчишка попался бы год-два спустя на краже или распространении, это вопрос времени. Он не невинная овечка, которую ты должен спасти, и…       — А как же Томас?! — я порывисто вскакиваю на ноги, отталкиваясь от пола задеревеневшими руками, — Как же этот мальчик? Скажешь, у него тоже не та «порода», да, Виктория? Скажешь, что он достоин сгнить в тюрьме, а?!       — Я знаю одно, — девушка устало поводит плечами, бросая на меня взгляд, полный сочувствия, — Я не хочу, чтобы ты оказался за решёткой. Лео скоро поймёт, что его надули, и Богом клянусь — он перевернёт Управление вверх дном, чтобы найти того, кто это сделал. Когда дверь за Викторией закрывается, а щеколда наконец издаёт глухой задушенный звук, я подбираю пульт от телевизора и нажимаю на кнопку «включить» — глупая попытка перебить тошноту. На экране снова появляется Ленни Уинслоу из далёкого Нью-Йорка — петличка микрофона висит криво, по лбу градом катится пот.       — Ещё одна жертва употребления была найдена сегодня в районе Сильвер Лэйк, — тараторит Лэнни на ультразвуковой скорости, — Труп был обнаружен утром, у клуба «Саттелит», где вчера с аншлагом прошла презентация первого альбома группы «Foo Fighters». Мистер Дэйв Грол, бывший участник знаменитой «Нирваны» отказался от комментариев. Возможно, это связано с тем, что четыре года назад коллега и друг Грола, Курт Кобейн… На экране на секунду мелькает окружённый охраной Дэйв — его глаза скрыты за огромными стёклами очков-авиаторов. — …Возможно, хотя бы эта смерть наконец обратит внимание правительства США на нарастающую проблему. Держимся вместе, друзья, и не переключайте канал.