Петля

Азэми не скалится. Она сидит с лицом, похожим на мертвый воск. Светлая официальная одежда для нее издевка - словно покойник, потерявший свой гроб. Ее жизнь - алоэ, анемоны и аконит - траур, болезнь и мизантропия. Ей тринадцать. У нее опыт самостоятельного лечения начиная от царапин, заканчивая проколотыми легкими и раздробленными ребрами. Она знает злачные места Палермо и Токио лучше, чем собственных родителей. Азэми часть этого - ногтями по стенам и рукам, обхватить себя оставляя синяки на загорелой коже - вечном отпечатке детства, клейме солнечной Италии - и закрывая рот ладонью, чтобы подавить всхлип, - но она привыкла. Лишь к тому, что никогда не сможет сделать этого, но пока ее защищает этот маленький самообман. Она просыпается рывком. На секунду на языке чувствуется отголосок руты - горе, раскаяние. Перед ее глазами лицо ребенка, что похож на ее отца, память о ниточке связи между ними и безумный страх - трясущиеся ладони и расплывающийся взгляд. Она убила парня просто потому, что в их системе он стал Хранителем. Азэми повезло иметь чистое Небо, иначе откат был бы сильнее. До этого Внешний Советник - детское “папочка” и то, как она неслась к нему раньше заставило вздрогнуть - пытал его около двух недель. Его, чтобы пламя выпустила она - буйный поток и ожоги на детских ладошках. Последующее уничтожение подобных связей. “Тебе предназначено другое. Этому другому тоже нужно соответствовать” - холодно говорил Иемицу. Ребенок знал, что за иное убьют без колебаний. Ей было шесть, а его это не волновало. К тринадцати Азэми имела панические атаки, ежедневные кошмары, гребаный посттравматический, небывалого уровня паранойю и кучу других расстройств - легче застрелиться, чем пить таблетки. Она смотрит на с-т-а-р-ш-е-г-о б-р-а-т-а. Тянет блевать. Его пламя тонкое и безвольное, оно отдает сладкой гнилью ложных обещаний, в его глазах горит самоуничижение и комплекс неполноценности. Он весь такой правильный, а ей хочется спустить с него кожу, чтобы пересчитать вены и сухожилия, понять, откуда это ебучее снисхождение во взгляде и прочая дребедень. Мягкая паутина обхватывает весь город, и она бродит ночами, избавляя его от этого. Потяни в нужном месте - отпадет весь квартал. Что-то медитативное. Ломать - не строить. Протест на попытки оплетения этой дрянью ее комнаты и пламени. Т-с-у-н-а-е-ш-и методично выносит ей мозг своими тупыми - не детскими, в ее окружении такое быстро проходило - речами о мире, любви и несквике, играет с их одноклассниками, пытаясь манипулировать, даже не обращая внимания на то, насколько это жалко выглядит со стороны. Азэми морщит нос, это настолько нелепо, что не ведутся даже гражданские. Тсунаеши жалок, это не является следствием его маски, он просто от рождения шарит лишь в одной сфере, подкручивая пламенным мозги в другой. Именно поэтому его хлоп-хлоп глазками и нелепые попытки копировать Нану выглядят мило лишь для нескольких человек во всем городе - тех, кто не скинул влияние. А она скалится, окатывает его тремя ложками приезрения и десятью разочарования - за папу, за маму, за сестру, хах. И он вскипает возмущением, словно пена от коллы. А потом приезжает Реборн и становится не до шуток. Все чувства обостряются, нервы натянуты до предела, а интуиция разрывается от постоянной опасности. У нее мигрень - воображаемый судья в ее голове постучал молоточком и вынес вердикт “пожизненно”. Азэми лезет на крышу ради того, чтобы полюбоваться звездами, пока все спят. Потому что у нее не получается. Снова. Интересно, в какой момент ее сочтут за зомби и посчитают добром прибить? Все эти бешенные личности, которых репетитор пытался привить ей, постепенно уходили к брату. Потому что она не могла дать им хоть что-то. Потому что ее пламя теперь навсегда отрава для Хранителей. Бьянки с прищуром наблюдает из тени. Еще не время. Его пески насмешливо шуршат, умиляясь этой наивности. Неизвестный Туман оставляет на ее подоконнике записку, придавленную каштанами - рассуди меня. Он клянется однажды принести самшит - верность. Ей хочется кинуть ему в лицо пурпурных гвоздик - своенравие, непредсказуемое непостоянство. Потому что уже не верит. Ни ему, ни себе. Они встречаются на поле битвы, и она хочет уже не кинуть, а засунуть поглубже в глотку, чтобы подавился своими обещаниями и просьбами. Реборн впервые за долгое время рядом, снова обостряя паранойю, заставляя надрываться интуицию. Если она сдохнет здесь, будет ли в этом что-то правильное? Она слишком устала от этого дерьма. Где-то перед ней ее братец пытается провести увлекательный разговор с Рокудо Мукуро - о да, она наконец знает, чье имя будет проклинать холодными вечерами. Бьянки пытается остановить кровь, пока ее “любимый” - не менее любовно кроемый матом - помогает Тсунаеши и восхищается его выдающимися способностями. Мукуро смотрит на них с ужасом и желанием процитировать что-то из “Шерлока”, например. “Не говори вслух, ты понижаешь iq всей улицы” или вроде того. Потому что ну что за пиздец? Он смотрит на нее с непониманием, а она не может ответить даже смирением. Потому что... Больно-больно-больно. Реборн, сволота, ну чего тебе стоит повернуться и влить чуток Солнца? Она бы кричала, но выходило лишь слабо хрипеть. А у Бьянки паника-паника-паника. Отравительница видит и чувствует чужое пламя - у самой такое же, острым краем, ядом на грани и вечным холодом отдающее, - свое Небо. И ей хочется плакать и смеяться, потому что нельзя так, только не так, потому что она согласна с тем, что Аркобалено стоит повернуть свою чернявую голову и раскрыть глаза пошире. Азэми едет в больницу с медиками Вонголы. Наемница сидит рядом. Мукуро увели Вендиче, что не помешало ему оставить свою невидимую копию, что теперь сидела рядом, сжавшись в калачик. Переборщил, не учел. И неважно, что добил ее с-т-а-р-ш-и-й б-р-а-т. Мерзко-мерзко-мерзко. Гребаная ирония - мед на стали клинка, чай вкусный, отравленный, теплым змеем оседающий в желудке. Солнце всегда было ее клеймом, злым роком, переходной точкой. Неважно - участие или безразличие. Ее кроет и она все же начинает смеяться - хриплым карканьем и отчаянным воем, голодным безумием оголодавшего зверя. Азэми чувствует привкус металла на языке и, Дева Мария, как же все это херово. * Она лежит на больничной койке, чувствуя то, как дремлет рядом Туманный Ураган. И все. А, ну и боль. Как можно про такое забыть. Азэми садится и чувствует себя пусто-пусто-пусто. Толкни - лопнет мыльным пузырем. Аккуратно встает - не с первого раза, слишком долго лежала - и берет с тумбочки телефон. Там пропущенный звонок от отца и несколько сообщений от него же. Она и так знает все, что там может быть написано, потому не придает этому особое значение. Какое-то время девушка просто смотрит в стену, раздумывая. За окном безлунно, облачно, завывает ветер, выбивают реквием по стеклу ветви. Милая погода для прогулки. На природу. Да. Ее плечи дергаются в беззвучном смехе пару раз. Она бредет по зданию, находя вещи наугад, обходя дежурных и камеры по привычке. Возможно, просто не хочет поднимать шум. На ней черные брюки и белая рубашка. Привычно-отвратительно. Радует лишь кожаная куртка, стянутый по наитию перламутровый галстук да нож в кармане. Скальпель взять хотелось, но все же своим привычнее. Азэми знает это место, как свои пять пальцев. Именно поэтому она не будет идти к очевидным местам - дому, скале неподалеку или традиционной для здешних самоубийц. Вспоминается Ямамото Такеши - Дева Мария, парень, будь у тебя желание покончить со всем, ты стоял бы не на школьной крыше. В этом месте достаточно расщелин и пещер, некоторые из которых имеют озера. В детстве тут пропадало множество детей. Она сама плутала как-то неделями, выйдя лишь на голой интуиции. Громкий был случай. Тогда ее чуть не загрызла собака, вынудив пробудить пламя, позволить течь по телу, но еще не вне него. Закончить все здесь было чем-то ироничным. Интуиция подсказала, что Бьянки проснулась, возможно с помощью Тумана. Ей не нужно знать о том, как девушка будут шарить в панике по остывшей за час кровати, поднимать на уши всю больницу, бежать ее искать. Скоро обо всем узнает с-т-а-р-ш-и-й б-р-а-т. Как раз он может попытаться найти ее здесь. Наивный. Азэми слишком хорошо знает коварность здешней породы. Та же лежит в основе стен и фундамента их дома, мафиозных особняков и других экранированных строений пламенных. Искажать или заглушать. Найти здесь что-то можно дай бог за неделю. Она бы пожелала им удачи, но ей было слишком все равно. Снять обувь, куртку и галстук, сложить их на камне. Расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки и закатать рукава. Снять чертовы серьги-туманы, позволяя увидеть не только свежие ранения, и положить их на одежду. Нож проходится по неровной по тону и текстуре коже, прикидывая место. А потом приходит шальная мысль, вырывающая хриплый смешок и косой изгиб губ. Азэми подходит к воде, заходя по колено - дальше резкое углубление еще на метр. Изо рта идет пар. В этой пещере всегда температура близка к минусу. Нож поворачивается лезвием к телу, находясь в обоих руках. Резкий рывок, боль, равнодушный метал разрывает ткань и бинты, послушно входя в сердце. Дева Мария, кто бы знал, как она устала от этого дерьма. На стене неровными линиями идут полоски-дни, что она рисовала в детстве, пока была тут. Да, в этом было что-то правильное. В отличие от того, что она не откинулась здесь еще лет десять назад