Воплощение сна (25.10; 26.10)

      Острый кусок графита проходит по белому чистому, как только выпавший снег, холсту. Острая линия поднимается вверх и останавливается у оранжевого мазка. Графит сменяется кистью из тонкой шерсти неизвестного существа, которого художник просто не помнит. Чёрные ниточки окрашиваются в темно-оранжевый цвет и ложатся на холст. Куда дальше? Вниз? Вверх? Художник закрывает глаза и темнота сменяется обликом улыбчивого рыжего мужчины, что каждую ночь мучают его, проникает в его сон и поглощает. Рука двигается в сторону, повторая контуры волос мужчины, что предстоет перед глазами Дина, стоит тому лишь закрыть их.       Томас убирает кисть и берет карандаш. Губы. Самое тяжёлое. Он не знает какие они. Тёплые? Холодные? Может они горячие, как кипяток? А может они на ощущения, как столб зимой? Он не знает. Но ему нужно это знать. Без ощущения он не может рисовать. Ему не хватает лишь цвета его губ. Не хватает. Мало. Мало информации.       Карандаш ложится обратно на стул. Дин смотрит на холст, где чёрным выведен контур лица, а оранжевый краской штрихи волос. Рисунок не будет готов. Никогда. У него есть образ. Но нету ощущений. Есть чувства к той музе, что преследует его последние три года. И эти чувства усиливаются, стоит ему коснуться холста, чтобы нарисовать свою музу.       Он вновь берет карандаш и ставит точку, там гд должен быть левый глаз. Нарисовать очертания лишь по сну можно. Но что это даст? Ничего. Томас закрывает глаза и представляет как его чуть мозолистые пальцы в свежей яркой оранжевой краске проходят по векам мужчины. Кожа, что смахивает немного на кожу латиноамериканцев, но чуть светлее, окрашивает в яркий оранжевый цвет. Если он ещё пройдёт ещё чёрным смешает два цвета, то веки глаз приобретут цвет волос: тёмный оттенок оранжевого. Слишком много оранжевого у его музы. Оскорбительно много. Но это не отпугивает. Не придаёт музе уродство. Это украшает. Даёт чувство особенности рыжему мужчины. А в сочетании с голубыми глазами мужчина похож на рыжевого щенка я большими светлыми глазами. Интересно, а кожа музы такая же на ощупь, что и шесть щенка. Мягкая, тёплая, может местами грубоватая.       Дин открывает глаза и ложит карандаш. Точка так и стоит на холсте. Он не смог нарисовать даже глаза. Он вновь смотрит на холст. Руки тянутся к штрихам оранжевого. Слишком ярко. Не его цвет. Не цвет его музы. Нет.       Чёрная краска проходит по штрихам оранжевого, полностью впитывая цвет в себя. Теперь на холсте лишь чёрный цвет. Повсюду. Везде. Даже контуры лица стали жертвами чёрного. Так же как и сердца художника.       Дин вздыхает и отворачивается от холста. Когда он только начал рисовать свою музу, он начал тонуть в неописуемых чувствах. Такого он ещё не ощущал. Ему потребовалось время, чтобы понять, что он влюбился в того, кого видит лишь во снах. Если такой прекрасный человек в реальности он не знает. Если есть, то какой его характер? Он хороший? Юморист? Или зануда? Дин не знает. Он знает лишь какой цвет его кожи, волос, глаза. Как прекрасна его улыбка — а настоящая ли она или нет, не знает. Он знает облик. И влюбился в него. Настолько, что даже будь это человек преступником, его сердце просто добавит к его коже брызги крови и всё. Любовь добавит нужные краски в образ человека, чтобы Дин смог принять личность его.       И Дин знает, что сможет. Каким бы не был этот человек он примет его. Ведь влюблён так безумно, что сон кажется мечтой, а встреча с таким человек что-то за гранью реальности.       Художник выходит из мастерской и закрывает дверь. Он зайдёт ещё не скоро. Боль в сердце не даст ему войти в это место и снова начать рисовать.       — Дин, выходи, я тебя жду в нашем месте, — очередное оставленное сообщение от Симуса. Почему он не влюбился в него? В таком случае Дин хотя бы знал бы, что ничего не выйдет, ведь Симус натурал. А кем является рыжый мужчина? Может он вообще гомофоб? В такие моменты Дину хочется стать писателям, чтобы писать о их возможных встречах, о характере того парня, о их боли и любви. А не только представлять его внешность. И влюбляться. Ведь прекрасно влюбится в образ, в котором есть личность. А влюбится лишь в внешность это не по настоящему. Поэтому Дин считает свою любовь лишь плодом его натуры художника. И от этого больнее. Как же тяжело принять свою любовь, не веря, что любовь в внешность это любовь, а не лишь симпатия.       Томас берет свой плащ и смотрит в зеркало. Темная африканская кожа, причёска на подобие афро. Кто в такого влюбится? Точно не мужчина с лучезарной улыбкой ребёнка, веснушками на лице и рыжими, до боли в глазах, рыжыми, как шерсть лисы в сказках, честно слово, волосами. Точно не такой мужчина как из его снов.       Очередной вздох. Надо послушать совета Джинни и сходить в парикмахерскую. Так с его волосами что-то да сделают. Хуже точно не будет.       Дин идёт к тому месту. Душа художника от светлого дня и оживленности на улице не пробуждается. Она хочет лишь рисовать того мужчину. Его мученика. Вора сна и сердца.       — Дин, — весёлый крик раздаётся в помещение и Томас идёт на звук. Симус с его криком и глухого из гроба достанет. Дина же достаёт, когда тот вновь впадает в творческий кризис и депрессию.       — Симус, быстрее говори, меня ждут картины, — устало произносит Томас, садясь за стул. Картины его и вправду ждут, как и клиенты. Только вся голова забита голубоглазым идеалом пляжного красавца. Руки тянутся не только рисовать, но и высекать этот шедевр на камне.       — Твои картины тебя в гроб сведут, — Финниган садится напротив Дина. Усталый вид друга, мешки под глазами, в которых можно смело уже запихнуть все кисточки и краски, вызывают недовольство на лице Симуса.       — Опять до поздно сидел у холста?       — Это моя еда и жизнь, можно и потерять несколько дней снов, для того чтобы питаться несколько дней без проблем — или не видеть во снах своего садиста, но это Дин не произносит. Он так и не рассказал о нарушители его спокойствия другу. Расскажи, Симус бы стал его знакомить знакомить каждый рыжим, доказывая, что это от этого легко избавиться. А это не так легко. Это как посмотреть на улыбку Мону Лизу и не пытаться нарисовать так же. Невозможно. Каждому хочется повторить шедевр художника, а потом нарисовать свой. Лучше. Прекраснее. Вот и Дину хочется. Нарисовать солнечного мальчика. Мысленно проводить линии по его веснушкам, создавая существующие и не существующие созвездия.       — Эх, ладно, я позвал тебя для дела. Ко мне обратился друг, ему нужно нарисовать портрет свой, но он не художник. Поможешь?       Дин смотрит на Симуса. Он бы с помог. Со всей душой вложился бы в дело. Жаль, рука не поднимется рисовать что-то помимо оранжевого, чёрного и голубого.       — Симус, я с радостью, но зака… — договорить Дину не дал хлопок двери. Почему-то Дину сильно захотелось, кто вошёл так громко. И он посмотрел. Посмотрел и замер.       Под яркими лучами солнца, что пробираются из окна к его столу шёл мужчина. Его кожа цвета разреза молодого дуба сияла на свету. Веснушки отчётливо виднелись под лучами солнца, что сегодня на удивление более жёлтое, чем когда либо. А рыжие, боже, они реально как цвет шерсти чистокровной лисицы какой-то породы.       Дин понимает, что не дышал всё это время, когда слышит рядом крик Симуса.       — Рон, ты задержался.       Дин поворачивает голову и он точно услышал скрежет позвонков шеи.       — Прости, Сим, Фред и Джордж никак не отпускали, — голос мужчина низкий, немного бассом и некой хрипотой. Точно описать Дин не может, но если нарисовать этот голос, но будет темная пещера, где и без костра так тепло и безопасно. И где-то внутри точно спит какое-то животное, но сидя в пещере, ты не будешь этого ощущать, ведь ты будешь сам крепко спать, чувствая будто у себя дома.       — Они снова эксперименты своих идей на тебе ставили? — мужчина, что лишил Дина воздуха, сел рядом. Запах свежей прожаренной курицы, веточки ванили и смеси корицы и чего-то, что ещё не ощущал нос Дина, проник в носовую полость художника и засел в его мозгу, как мышка в крыше дома.       — Да, но в этот раз я сбежал. Так, как с моей просьбой? — Симус указывает на Дина, и Томас ловит на себе взгляд голубых глаза. Дин смотрит в ответ. И жалко об этом. Глаза напротив сидячего мужчины не просто голубые, они голубые как пространство, когда небо чистое, а море ярко голубое, а ты стоит у песка и смотришь вдаль, гадая, где же край этого моря. И Дин нашёл этот край. В этих глазах. Таких живых, тёплых и прекрасных.       Рука Дина тянется к мужчине. Сердце стучит так громко, что заглушает отголоски разума. Пальцы ложатся на веки и душа художника ноет. Почему же его пальцы чистые? Они должны быть в краске, чтобы придать какой-то другой цвет кожи этого мужчины. Такой же как в представлениях Дина. Цвет рыжих волос.       Пальцы Дина опускаются ниже. К губам. Их оттенок отличается от образа в его снах. Они более розоваты, если бы смешали красный цвет и яркий цвет розового, такой нежный цвет, который ближе к белому или бежевому, чем к розовому. Дин проходит вдоль губ и фалангами пальцев ощущает насколько груба кожа. Шероховата. Но это не минус. А плюс. Веки у мужчины нежные и мягкие, а губы шероховаты. Какое-то невероятное для Дина сочетание.       Дин касается подбородка. Неправильно он линию рисовал. Его линия более прямая, а нужна острая, чутка грубая. Будто резко прошлись по холсту, а потом аккуратными штрихами поправляете, добавляете что-то ещё, но ничего не стираете.       — Дин? — встревоженный голос Симуса будит Дина и он отдергивает руку и поворачивается к Симусу, отпуская лицо вниз. Как же стыдно. Он подался своим чувствам и казался незнакомца. Это так ужасно. И так не по-диновски.       — Интерес художника, да? — Дин слегка кивает и ощущает, как его лицо начинает гореть. Боже, это позор на всю жизнь. Да здравствует жизнь хипстора или Neet. Он же никому в глаза смотреть не сможет.       — Мне нравится, только давайте в следующий раз будете касаться, когда мы наедине, — произносит Рон и наклоняется к уху художника, красный цвет которых видно даже на шоколадной оттенок кожи. — Я с удовольствием дам тебе коснуться моего лица и не только, Дин.       Томас умирает. Да, умирает. Прямо в этом кафе. На этом стуле. В эту секунду.       Голос мужчины стал еще ниже, будто в пещере кто-то зарычал, разбудив изо сна человека и мурашками отозвался во всем теле. Дин поднимает голову и смотрит на Рона. В голубых глазах пляшут маленькие искорки. Чертята больше похожи. Кажется будто танцуют вокруг огромного костра.       И это так красиво и невообразимо, что Дин быстро вскакивает с стула и бежит к двери. Только коснувшись холодного метала двери он разворачивается к мужчинам.       — Я принимаю заказ, Симус. С завтрашнего я свободен, — и он уходит, краем глаза замечая, как уголки рта мужчина из его снов приподнимаются. И это пробуждает в нем бурю. Бурю, что желает взять в руки инструменты и нанести все ощущения на чистый холст. Дин уверен, в этот раз получится. А если нет, то он может снова коснуться Рона завтра. Сколько захочет. И где захочет.