Воплощение сна (25.10; 26.10)

      Вулкан. Лава. Свежая, только-только вспыхнувшая внутри вулкана, растекающаяся по её вершинам, вниз к городу. Он бы нарисовал их такую картину, если бы требовалось это. Хотя почему нарисовал? Он нарисует. Вновь возьмет в руки кисть и начнет всё заново рисовать одну и ту же картину. В этот раз он изменит губы. Они не теплые, они горячие как раскаленный металл. От их касаний кожа горит, пылает. Хочется умереть под этими губами. Хочется чтобы они дольше касались определенных мест, побольше оставляли дорожку следов на спине. Хочется задохнуться от поцелуя этих губ. Он и задыхается. Всегда, и всегда слишком мало. Он знает, что продержится еще. Еще немного. На минуту подольше он будет ощущать эти губы на своих, тоня в их огне, утопая в пламени страсти.       Дин хватает очередной глоток воздух, как только чуточку розовые губы отпускают его. Грудь поднимается навстречу горячим касаньям, что ложатся на его тело. Эти губы только побыли на его губах, а теперь они прокладывают дорожку легких поцелуй вдоль его боков. И эти легкие поцелуи так опаляются его кожу, что Дину кажется, что он там, после губ останется след как от ожога, может даже появится водяные пузыри. Так жжет, так горит. Все тело. И внутри и снаружи. И это только от легких поцелуев. Это сводит с ума Томаса. Ему нужно в мастерскую. Срочно выкинуть старые картины и нарисовать новую. Он ошибся. По крупному. Губы Рона не теплые, как лучи солнца, не горячие как металл чайника. Нет. Нет. Они как костер, которые сжигает тебя. Больно, горячо, и сводит с ума. Безумство.       Рука поднимается вверх, будто тянясь к кисточке, но не дотягивается. Её перехватывают и кладут на горячую потную слегка темную кожу плеча. Длинные чужие подушечки пальцев ласкают зону, где выпирают вены и от этого Дин уже готов умирать. Тут. А может он умирает? Ибо выжить после того, что происходит с ним невозможно. Это как впервые прыгнуть к скалы в море. Безумно. Рискованно. И так, так, Дин не знает как это описать, но «взрыв мозга» ближе к описанию.       — Рон, — выкрикивает Дин, когда большие пальцы проникают в него. Это сумасшествие. Он так себя за все свои годы не чувствовал. Даже когда Рон разрешил ему коснуться его тело, даже когда пальцы мужчины впервые легки на спину и притянули к себе он себя так не чувствовал. Это слишком. Слишком прекрасно для реальности.       Осознание реальности даёт боль в пояснице. Дин открывает глаза и с трудом привстает и принимает сидячее положение. Боль в теле ужасная, настолько, что вера в то, что всё было сном распадается. Томас поворачивает голову и пальцами зарывается в рыжие волосы, рядом спящего человека. Мягкие. Это удивительно. На вид эти волосы похожи на солому в оранжевой краске, а на ощупь как ваты. Дин приближается к его лицу и касается пальцами длинных ресниц. Чёрные. Единственный чёрный цвет в этом мужчине. Даже одежда мужчина не бывает чёрная. Серая, салатовая, жёлтая, белая, темно синяя, синяя. Любая, только не чёрная. И лишь ресницы являются элементов базового цвета.       Дин проводит пальцами по ресницам. Такие длинные. Любая девушка позавидует. А их форме. Тут и тушью пользоваться не нужно. Всегда форма, будто тушью воспользовались. А на картине у Дина они не такие. Неужели эти ресницы стали изящнее и прекраснее с прошлого раза? Изменения точно есть. И они прекрасны. Дин поворачивает телом и берет в руке лежащие там штаны. Благо, Рон закинул их туда. Одеться Томасу помешали. Большая, мускулистая рука легла на его талию и притянула к себе.       — Доброй ночи, — произносит томный, с хрипотой голос. Мужчина гладет голову на живот, отпуская тело Дина вниз, но так, чтобы положение было ещё сидящим.       — Утро, — подправляет Дин и снова зарывается пальцами в волосы Уизли. Ему всё время хочется трогать их. Трогай он их несколько часов подряд — это будет ему мало. Слишком мало.       — Ммм, — мычит Рон, удобнее распологаясь на теле Дина. А Томас смотрит. Смотрит как немного арахисная, а точнее как скорлуп арахиса, кожа сочетается с его шоколадной. Он никогда не думал, что светлый оттенок будет так идеально лежать на тёмной оттенка почти одних тех же цветов. Это прекрасно. Пальцы проходят по мускулам руки мужчины. Ему нужно нарисовать это. Нужно.       — Рон, — начинает Дин. Нужно попросить встать мужчину. Сил его спихнуть у Томаса нету. Всё силы истрачены на то, что они вытворяли ночью. И от воспоминаний кожа в зоне лица приобретает красный оттенок, который трудно различить на тёмном фоне кожи.       — Слушаю, — Уизли приподнимается, руками упираясь в кровать. — говори, Дин, — его губы касаются щёк, опускаются ниже к шее. Пальцы проходят по коже губ Томаса, раскрывают их и проникают внутрь. — Говори, Дин, — два пальца проходят по зубами, трогают нижную губу, сжимают её. И всё это творится под звуки посасывания мочки уха, что находится в плену горячих губ Уизли. Дин закрывает его глаза. Его голова начинает кружиться, а тело ныть. Он хочет большего, но ему же нужно рисовать. Рисовать. И Томас пытается сосредоточиться на мысли о рисование. И это попытки проходят даром, когда Рон вдоволь наигравшись мочкой уха опускается вниз, перемещая пальцы на бедра мужчины.       — Говори, я слушаю, — произносит Уизли, оставляя поцелуй ближе к пупку. А Дин смотрит. Смотрит на оранжевая макушка спускается вниз, как с его ног исчезает одеяло. Он смотрит. Только смотрит.       — Дин, — Рон поднимает голову и смотрит на мужчину. В его голосе и взгляде нету беспокойства от того, что ему не отвечают. Наоборот. В глазах пляшут те самые чертята с первой их встречи. Эти негодники умело танцуют на фоне морских глаз, да так, что смотря на них, Дин забывает мыслить и дышать.       — Говори, натуралист мой~, что ты хочешь, — и эти нотки издевки в его голосе. Этот мужчина знает, что хочет сказать Дин и специально ему не даёт. Специально целует его, зная, как Томас сходит с ума от этого. Нарочно смотрит на него таким взглядом, прекрасно осознавая, что Дин будет почти не дыша смотреть на него. А говорить…да тут бы мысли построить уже чудо, а говорить это сила божья, если конечно боги есть.       — Ты говори, Дин, а я буду слушать, — и Рон отпускает вниз. Его шероховатые, немного грубые пальцы — поражает, что кожа подушечки пальцев у него грубая, а вся остальная кожа гладкая — аккуратно проходят вдоль головки члена Дина. Пальцы опускаются вниз, по всей длинне и замыкания в кольцо у основания.       — Я внимательно слушаю, — вновь повторяет Уизли и лёгкое подергивание уголков губ говорит, что слушает он «очень внимательно». Как глухой слушает немного. Со всей концентрацией. Такой концентрации студенты позавидуют.       Слегка шероховатая, но уже более гладкая кожа губ касается его головки — Рон начал ухаживать за губами, чтобы сводить с ума Дина ещё больше, и ведь получилось.       — Ро…ах, — Дин кусает руку. Да Винчи его побрал, этот мужчина каждый раз умудряется выкидывать Томаса из планета своими действиями. И сейчас Дин чувствует как Земля останавливается, чтобы он смог сойти. А он сойдет, да как не сойти, когда мужчина его снов вытворяет такое с его членом. Это… это…не даётся описанию!!!       — Р…о…мха… Рон, — с трудом выходят слова из уст Томаса. Его ладонь уже в следах укуса. Он так, когда на экзамене был, не кусал себя. До крови же может дойти.       — Пож…мхах, — Дин откидает голову назад, когда головка убирается в горло мужчины. Это сумасшествие. Он только недавно вышел из такого состояния, и вот, вновь падает.       Чужая рука ложится на его запястье и переносит его руку, которую Дин кусал, на свою голову. И Томас без разудумий ложат туда же вторую, зарывается пальцами в рыжие, ужасно рыжие волосы. Его тело двигается навстречу к лицу мужчине. Он не может это контролировать. Не может держать силу в себе и сжимает в своих пальцах волосы. Не может держать в себе страсть и толкается в перед, к нему, к его Рону.        — Ро…ах…мха, я уже…ах, Рон! — выкрикивает с стоном Дин и его тело устало падает на кровать. И как он умудрился ещё сохранить полусидячее состояние Дин не знает. И не хочет знать. Он желает знать, что только что было. Что с ним произошло? Что натворил этот мужчина с его разумом и телом?       — Так, ты так и не сказал, зачем позвал меня, Дин, — Томас отпускает голову вниз. Его взгляд останавливается на щеке мужчины. Что-то липкое, сглизкое на нем.       — Дин, ты меня обманул, — с всё еще весёлым тоном произносит Рон. Откуда у него силы говорить? Откуда, а?       — М? — Дин лишь мычит. У него в отличии нету сил на слова. Он с трудом руку поднять может.       — Ты умолял меня прекратить, а у самого запас немеренный, — отвечает Рон, языком слизывая липкую вещь, что находилась у края губ. Несколько секунд и до Томаса доходит и смысл слов, и то, что именно на щеке у Уизли. Красный цвет отчётливо виднеется на тёмной коже.       — Не закрывай свое лицо, — произносит Рон, убирая руку с лица Дина. — Дай полюбоваться твоим смущением.       И Дин даёт. Даёт полюбоваться собой, пока сам смотрит на Рона. В глазах уже нету не сонливости, ни чертят, но голубизна всё такая же. Волосы, что цвета тыквы, взлохмоченные, разбросаны по всей голове. На лице играет легкая, не слишком заметная улыбка. И штрих всего этого это следы на щеке. Его следы. И это на фоне теплого света идущего с окна в спальню Дина. Так эстетично. Красиво.       — Я знаю этот блеск, в голове возникла новая картина? — Дин кивает и теперь смотрит в упор на Рона. Уизли должен его отпустить. Он обязан нарисовать увиденное. И прямо сейчас.       — Хорошо, — усталый вздох и вздох облегчения звучит одновременно. — Я отпущу тебя, но с условием.       — Каким? — Дин на всё согласен, он всё сделает, даже ещё один раунд, только после того, как нарисует.       — Дин, — голос Рона больше не имеет весёлых ноток. Он серьёзен. Так же, как когда Уизли предложил встречаться ему. Дин принимает сидячее положение, не заботясь о боли и что его нижняя часть тела всё ещё не накрыта.       — Я слушаю, Рон, — и говоря это, Дин слушает. Внимательно, а не как любит Уизли.       — Мой художник, мне нравится твой блеск в глаза, когда в твоей милой головушке, — Рон касается губами лба Дина, — возникает картина. Это сводит меня с ума, так же, как то, как ты рисуешь. Хочу каждый день видеть этот блеске, хочу наблюдать, как кисти в твоих пальцах, — мужчина берет в свои руки пальцы возлюбленного, — превращают белый холст в что-то невероятное. Хочу смотреть, как забывая про всё, рисуешь. Как твои зубки кусают нижную губу, когда у тебя не получается, — пальцы проходят по следам от зуб. Дин кусает себя много, и так, что следы могут неделями не отходить.       — Хочу просыпаться от того, что тепло твоего тело нету рядом, находить тебя в мастерской за работой и выжидать, когда можно будет подойти к тебе, посадить на свои колени, упиретться головой в твоё плечо и продолжить свой сон, пока ты рисуешь. Чувствовать в руках твоё тепло, слышать, как урчит твой живот, и зная, что ты не слышишь этот звук, встать и принести тебе покушать. Отвлекать тебя от картин, чтобы ты уделил время мне. Ревновать тебя к твоему творчеству и одновременно восхищаться как ты отдаёшься своему любимому делу. Хочу быть рядом, когда тебя одолеет кризис, депрессия. Обнимать и заботиться, когда ты болеешь. Хочу ссориться с тобой по мелочам и мириться в ту же секунду, потому что мгновение с тобой на разных берегах это ад для меня. Я хочу все взлёты, падения, боль, любовь- всё это переживать каждый день с тобой, пока мои ноги не откажут, а кожа станет дряхлой. До последнего вздоха. Согласишься ли ты на мои эгоистичные условия?       — Рон, ты хочешь со мной… — договорить Дин не может. Он и так с трудом произнёс начальное произведение. Ком в горле не даёт ему даже дышать.       — Да, я хочу жить с тобой, хочу быть больше, чем твоя муза, хочу стать занозой в твоей обычной жизни, перевернуть её, как сделал это в нашую первую встречу. Хочу узаконить наши отношения и сделать тебя своим по всем законам, стать твоим на всех правах. Скажи да, Дин, и я отпущу тебя в твою мастерскую, а сам пойду готовить нам завтрак.       Дин молча смотрит на Рона. Всё это кажется сном. Сам Рон Уизли как из сна. Сна, что не сбудется. Сна, что лишает покоя. Сна, в котором хочется жить.       — Я…я…я…хочу бекон, — выдаёт Дин, а по его щекам текут слезы. — Хочу бекон с яичницей. Можно?       — Ха-ха, конечно, всё, что захочет мой Да Винчи, — Рон целует щеки Дина, вытирая пальцами слезы. А Дин продолжает плакать. Ведь это такой прекрасный сон. Сон из которого он не скоро пробудиться. Ведь это реальность. Его реальность. Где он будет жить с Роном до боли в суставах, до дряхлости кожи и поседения. Реальность, которая так полюбилась Дину, что любой сон кажется просто маленькой капелькой счастья в его океане радости, где он плавает вместе с своим Уизли. Со своей музой. Со своим парнем. С своим будущим мужем.