Линолеум / Linoleum

Гермиона быстро разгладила свою юбку, когда услышала знакомый стук, стук, стук каблуков по линолеуму за дверью кабинки туалета. Она громко вздохнула, будто свыкаясь с мыслью — конечно же, это она, что за день такой, — и тут же пожалела об этом. Стук прекратился. — Грейнджер. — Паркинсон. Гермиона постаралась ответить соответствующим тоном — равнодушным и надменным, — но её голос прозвучал тихо и слишком резко даже для неё самой. Она не стала размышлять, что Панси подумает об этом. Не то чтобы ей это вообще было интересно и её заботили мысли этой «мадам». — Грейнджер, ты собираешься выходить оттуда? Или… — она понизила голос в изумлении, — ты от меня прячешься? Ещё раз, вдох-выдох, как учили родители поступать «в стрессовых ситуациях». Боже, теперь неудивительно, почему Панси считала её зубрилой. Кто думает о матери, когда они вот-вот… Что ж. Неважно. Она в последний раз одёрнула юбку — не то чтобы ей это особо помогло выглядеть лучше (как, впрочем, и всей её одежде), — разгладила мантию поверх неё и вышла из кабинки. Панси уже отошла к раковинам и стала прихорашиваться у зеркала. Гермиона старалась не смотреть, как та собрала свои тёмные волосы в одну руку, словно намереваясь завязать их в хвост. Но затем брюнетка, поджав губы, тряхнула головой, и мягкие волны рассыпались по её плечам, шее и ключицам. Одна прядь запуталась в ожерелье — цепочке с серебряным кулоном, который упал прямо в ложбинку меж её… Грейнджер слишком поздно вспомнила, как дышать. Она нервно сглотнула, и это не осталось незамеченным. Панси подняла глаза, встречая взгляд девушки в зеркале. Губы расплылись в довольной ухмылке, и брюнетка склонила голову влево, не поворачиваясь. Пока что. — Разве никто никогда не говорил тебе, что пялиться невежливо? — спросила Паркинсон елейным низким голосом, словно кошка, не переставая смотреть на своё отражение. Внезапно, будто мощный ливень за окном, Грейнджер ощутила знакомый приток крови где-то внизу живота. Несправедливо, беспомощно подумала она. Панси не имеет права нагибаться так, смотреть на меня вот так. Это безумство! Безумство было оправданием, за которое Гермиона держалась, когда это случилось впервые. Временное помешательство, скорее всего, из-за стресса на работе, подытожила она в своём дневнике. Не стоит паниковать. Подчёркнуто дважды, на всякий случай. Ведь действительно, девушка была предельно занята всеми этими предстоящими проверками производительности новых министерских стажёров и её карьера, все её особые планы зависели от хвалебных слов не самого дружелюбного начальника. Жизнь Гермионы состояла из сплошной бумажной волокиты и встреч, когда она, стиснув зубы, слушала бормотание невыносимых чиновников о сохранении традиций. Ведьма не выказывала недовольств, старалась не обращать внимания ни на кого вокруг и работала, работала, работала. Однако это было не так, как раньше, когда она просто знала, что если посидит за книгами чуть дольше, приложит немного усилий, то сможет решить проблему. Теперь Грейнджер работала… ради чего? Способности засыпать ночью до того, как мозг начнёт подбрасывать неудобные вопросы, которые она старательно избегала в течение дня. Каждую ночь она приходила домой в изнеможении. Вселенская усталость заслоняла собой все мысли, и сон заставал её раньше, чем что-либо ещё. Со временем она начала курить и упорно старалась скрыть сей факт от Гарри и Рона. Это привело Гермиону на пожарную лестницу, и тогда-то девушка узнала, что некая слизеринка тоже не против затянуться сигареткой-другой. Ещё больше её смущала привычка этой слизеринки болтаться вокруг в невероятно обтягивающих юбках и смотреть в ответ тёмными глазами, будто опаляя блузку одним только взглядом. Грейнджер была практически уверена, что Панси поцеловала её первой. Это случилось поздней ночью, и к тому моменту гриффиндорка не спала уже двое суток. Именно тогда последний хрупкий кусочек её сознания раскололся — пока девушка смотрела, как дым сигареты срывается с губ Паркинсон, превращается в облако и исчезает. Офис был пуст и тёмен, и действительно, любой мог сойти с ума в подобных обстоятельствах, так ведь? Безумие могло также объяснить то, как Гермиона часами сидела за столом на работе, безучастно смотря на пергаменты перед собой, и прокручивала один и тот же эпизод в своей голове. Снова и снова. Панси, которая снимает плотно облегающий топ. Её руки под мантией Грейнджер срывают трусики, позволяя им, промокшим насквозь, упасть на пол. Грудь Паркинсон тяжело вздымается, вторя такту движений ее пальцев внутри Гермионы. Сосредоточенный взгляд брюнетки, когда она медленно, но настойчиво проводит большим пальцем по клитору кудрявой ведьмы. И триумф в её же глазах, когда Грейнджер, наконец, падает, дрожа, на доступную поверхность. Тает, растворившись в удовольствии. Со временем, однако, это безумие стало её беспокоить. Она ужасалась самой себе — Панси Паркинсон? Серьёзно? Гермиона пообещала себе, что произошедшее на балконе было приключением на один раз. Но затем случился переулок за пабом — тогда, после работы; кладовка внизу, среди вёдер и мётел; и, конечно, архив тем памятным утром, откуда Грейнджер должна была забрать необходимый документ. Но всё закончилось очередным перепихоном у полок, и девушке пришлось в панике выкрикивать извинения людям, активно стучащим в запертую заклинанием дверь. Панси только тихо улыбнулась, будто что-то замышляла. Прямо как сейчас. — Ну? — промурлыкала брюнетка, вырывая Гермиону из мыслей. — Ты будешь мыть руки, Грейнджер? Обиженно и молча Гермиона шагнула вперёд. Она старалась смотреть только в раковину, а не на Паркинсон, стоящую рядом, но всё же могла чувствовать её сканирующий взгляд на себе. Стук. Стук. Стук, и Паркинсон позади Гермионы. Но Грейнджер не собиралась поддаваться на провокацию. Из крана лился кипяток, и гриффиндорка зашипела от вспышки боли, прежде чем наманикюренная рука потянулась и открыла холодную воду. — Приветик, — буркнула Гермиона, пытаясь игнорировать то, насколько близко находилась Панси. Она старалась сконцентрироваться на намыливании рук; воде, стремящейся вниз из-под крана; руке, скользящей по её боку и обхватывающей бедро… — О… — выдохнула она и почувствовала, как тело сдалось, расслабляясь и поддаваясь прикосновениям Паркинсон, словно тягучий сладкий сироп. Грейнджер не отводила взгляда от отражения Панси. Брюнетка всё ещё стояла позади: одной рукой обнимала Гермиону за талию, а второй продолжала исследовать её тело, поднимаясь выше и выше. — Так лучше, — прошептала Панси, посылая мурашки по шее, спине, рукам Грейнджер. — Я уж думала, ты совсем по мне не соскучилась. Коллопортус, — протянула она, и Гермиона вздрогнула от щелчка замка. Так тихо. Было слышно только бьющееся во всю силу хрупкое сердце кудрявой ведьмы и горячее дыхание Паркинсон на коже прямо за ухом. Но… — Соскучилась? — огрызнулась Гермиона, выныривая из приятных ощущений. — Паркинсон, я знаю, ты высокого мнения о себе, но я довольно занятой человек. Ходжинс заставляет меня тонуть в бумагах, и каждую свободную минуту я трачу на чтение о кентаврах для этой… этой, той встречи с… парнем из Отдела магических существ и… Панси привстала на цыпочки, чтобы снять с плеч Гермионы мантию, и та ощутила каждое прикосновение ее пальцев, словно угольков на коже. Ткань скользнула с тела шатенки и упала к ногам. Паркинсон, всё ещё полностью одетая, снова ухмыльнулась. — Бедняжка Грейнджер, — напела она тихо, — больше ни один профессор не даёт тебе дополнительных баллов за всезнайство, рядом нет Избранного или очередной сложной задачки, дабы ты почувствовала себя особенной. С каждой сказанной Панси колкостью её тонкие пальцы рисовали мелкие круги на ключице Гермионы, медленно спускаясь к груди. — Что же будет делать великолепная Гермиона Грейнджер, раз всё это теперь в прошлом? Будет всю жизнь сортировать файлы в архиве? Выйдет замуж за Уизела? У вас появится хороший коттедж в милой деревушке, вы вырастите хорошеньких сопляков, будете решать кроссворды «Пророка» каждое утро? Или, стой, не говори мне… Судоку? — И что ты вообще знаешь об этом? — зарычала Гермиона в ответ. — По крайней мере, у меня могла бы быть семья, если б я захотела. Как будто кто-нибудь позволил бы тебе даже приблизиться к ребёнку, зная, на что ты способна или с какой компанией связалась! Грейнджер удивилась яду, пронизывающему собственные слова, но продолжила: — Ты можешь носить модную одежду, красить ногти, расхаживать, как леди. Но никто в Министерстве никогда не станет доверять тебе, никогда. Ты испорчена, Паркинсон. Пальцы Панси замедлились на коже плеч и шее Грейнджер, а на последних словах гриффиндорки и вовсе остановились. Кто-нибудь менее проницательный, чем Гермиона, мог бы пропустить вспышку боли, которая исчезла с нахмуренного лица брюнетки так же быстро, как и появилась на нём. — Просто скажи уже это, Грейнджер. Думаешь, я ни разу не слышала подобного? Ты думаешь, я Пожирательская шлюха, так ведь? Трусиха со Слизерина, которая пыталась сдать святого Гарри Поттера. — Её левая рука снова продолжила выводить круги на теле кудрявой ведьмы, опускаясь и подбираясь к ложбинке между грудей Гермионы.  — Но также это значит, — ядовито бормотала Паркинсон, — что на прошлой неделе ты, маленькая мисс Золотая девочка, сидела на столе, обвивая ногами голову этой самой шлюхи, и умоляла её позволить тебе кончить? — На этих словах Панси большим и указательным пальцами ущипнула сосок Гермионы поверх рубашки, и шатенка ахнула. — Паркинсон, не будь нелепой, мы не можем… — Но затем брюнетка впилась зубами в плечо Гермионы, а рукой резко сжала её грудь. Острая боль была восхитительной. Вдруг Грейнджер развернулась и впилась в губы Панси, целуя её, словно метко брошенное заклинание. Ничего больше не имело значения. Виной тому была Панси и её дьявольски красивый рот, движения языка, покусывания нижней губы и медный привкус крови. Руки Паркинсон продолжали скользить вверх, чтобы стянуть с Гермионы одежду. Брюнетка звонко рассмеялась, когда рубашка зацепилась за грудь Грейнджер, и дёрнула ткань еще раз. Возбуждённые соски подпрыгнули под хлопковой тканью, затем рубашка таки соскользнула, позволяя гриффиндорке наконец снять ее. — Мерлин, Грейнджер, — выдохнула Панси, морщась, будто эти слова обожгли её губы. — Ты хоть представляешь, насколько ты красива? Девушка коснулась языком шеи Гермионы, снова посылая мурашки по позвоночнику к макушке, словно электрический заряд. Она продолжила оставлять мягкие поцелуи на груди шатенки, пока не достигла очертаний сосков, проглядывающих сквозь белье. Не теряя ни секунды, Паркинсон опустила чашечки бюстгальтера под грудь, приподнимая ее. Гермиона захныкала, когда Панси обвела сосок кончиком языка. Один раз, второй. И, взглянув на Грейнджер, щёлкнула им по центру, ощущая, как бугорок напрягся от возбуждения. Слизеринка повторила действие с другой грудью, и Гермиона забыла, как двигаться и говорить. Она просто превратилась в огненное пламя — горела изнутри, отчаянно желая ощутить губы девушки (губы Паркинсон, напомнила она себе) на своём клиторе или внутри. — Пожалуйста… — простонала она, но даже если Панси и услышала её, то не подала виду. Обе руки брюнетки теперь крепко лежали на бёдрах Гермионы, а сама она двигалась от сосков гриффиндорки вниз, прижимаясь к горячей коже губами, посасывая её и оставляя на ней ощутимые следы. Когда Паркинсон добралась до пупка девушки и, задев зубами кожу над лобком, снова взглянула наверх, Грейнджер была способна только разве что негромко бормотать абсолютно бессмысленные вещи. Она стояла, запрокинув голову и тяжело дыша, но чуть позже всё же смогла опустить взгляд и заметить, как Панси наблюдала за каждой её реакцией на свои действия. Не пачкает ли она свои чулки, стоя вот так на коленях? было последней связной мыслью в голове Гермионы. Затем дыхание Паркинсон коснулось её клитора; язык брюнетки проник внутрь, умело изгибаясь, и гриффиндорка окончательно отпустила себя. Больше ничего вокруг не имело значения — только скользкий горячий ритм. Грейнджер чувствовала, как тепло собирается между ног и напрягаются мышцы. Она видела лишь отдельные вспышки и яркие краски; дыхание становилось всё более неровным, пока Панси на коленях продолжала глубже исследовать её языком. Большим пальцем она лихорадочно ласкала клитор Гермионы, в то время как другая рука хваталась то за талию, то за задницу и бедро. Шатенка ощутила, как подгибаются колени, и схватилась за раковину позади в поисках какой-либо поддержки. Ведьма смутно осознала, что запуталась руками в волосах Панси, пока лепетала непрекращающийся поток ругательств. Подобные слова привели бы в ужас её мать, если б Грейнджер в этот момент вообще могло такое заботить. Но уже было поздно думать о собственном достоинстве: напряжение в ногах, животе, груди нарастало, и она решила, что может умереть, если Паркинсон прекратит. Хотя, возможно, так и будет, если слизеринка продолжит. Затем Панси сжала её задницу, в последний раз облизывая центр удовольствия шатенки, сильнее надавила большим пальцем на клитор, и Гермиона кончила. Она не открывала глаз, пока последняя дрожь не перестала бежать по телу. Услышав шуршание одежды, гриффиндорка почувствовала прикосновение мантии Панси к своей коже. Затем — её руку на раковине рядом со своей собственной, когда слизеринка поднялась с пола. Головокружительный беспорядок образов стремительно возник в голове Гермионы, выныривая из глубины сознания, куда она так старалась их спрятать. Окровавленные тела в коридорах, где она когда-то ходила на Древние руны. Её прибранный стол в Министерстве. Звёзды над лесом Дин. Рон, смотревший в окно своей новой квартиры так, словно думал, что сможет что-то найти. Хагрид, выносящий бездыханное тело Гарри из леса. Опустившиеся плечи мамы, когда заклинание унесло её воспоминания. Горы страниц, вырванных из книг; книги, аккуратно расставленные по алфавиту на полке; полка, превратившаяся в опилки под её заклинанием; её пальцы, всё ещё отчаянно пытающиеся рвать, и рвать, и рвать. И тёмные, тёмные глаза Панси, смотревшие с вожделением и с чем-то похожим на жалость в ответ. Гермиона до сих пор держала глаза закрытыми. Даже дыхание Паркинсон рядом не заставило её сдвинуться с места. Время будто замедлилось. Брюнетка стояла достаточно близко — только прикоснись. Было слышно, как она вздохнула, отвернулась и застучала каблуками к выходу. Гермиона так и не видела, как слизеринка остановилась и закашляла для привлечения внимания. Ей казалось, что Панси впервые в жизни настолько сильно нервничала. — Знаешь, Грейнджер, — колебалась она, стоя у двери, словно старалась подобрать подходящие слова. — Это не обязано быть… Я имею в виду… Чего бы люди ни ожидали от тебя, чего бы ты ни ожидала… Ты не обязана быть в порядке, если это на самом деле не так, — Панси снова сделала паузу, будто хотела сказать что-то ещё, но в итоге просто громко вздохнула. — Алохомора, — пробормотала она. Дверь скрипнула дважды и с грохотом захлопнулась. Гермиона открыла глаза. Присела, чтобы надеть трусики, лежавшие на линолеуме. Подтянула бретельки бюстгальтера на плечи, поправила чашки на груди, надела рубашку. И только когда повернулась к зеркалу, поймав собственный взгляд в отражении, поняла, что плачет.