Дикая

Тело пестреет мелкими ранами. По восемьдесят девять мелких царапин на каждом пальце руки. На это у мучителя уходит слишком мало времени. Едва ли — семь тысяч секунд. Мэй концентрируется на боли. На каждом неспешном штрихе, разрывающем плоть. На каждой новой алой капле, идеально вписывающейся в нестройную гроздь кровавых отметин. Она не перестаёт считать. Лисица не сжимает челюсти, не хмурится, позволяет себе лишь сбиваться на неровное дыхание при появлении очередных порезов. Она скользит излишне замутнённым взглядом по низким сводам пещеры, по темнеющим брызгам на стенах и земле; по собственным рукам, в которых, будь она человеком, уже не осталось бы сил; по широкому бесхитростному лицу мучителя и настороженному с заострённым подбородком — его напарника. — Нет, — невнятным болезненным всхлипом срывается с пересохших губ, и из-под полуприкрытых век лисица подмечает, как руки второго, напряжённые, плотно обхватывавшие рукоять дао, разжимаются. Лисица щурит глаза слишком сильно. Из раза в раз задерживает дыхание и с жадностью наблюдает за появлением новых следов на молочной коже. Она нервно дёргается от каждого прикосновения слишком неострого лезвия, точно огнём опаляющего тело. Невольно содрогается, снова цепляясь взглядом за сотни малых уже нанесённых отметин, — изводит себя до тех пор, пока в глазах не начинает щипать, и первая слеза не щекочет щёку, а второе «нет», оброненное с тех пор, как она попала в лапы к разбойникам, не выходит убедительно. Стон боли звучит ещё более натуральным, когда новый порез проходит вдоль шеи — не по сонной артерии, неглубокий, но ощутимый. В этот момент Мэй снова ловит на себе острый взгляд. Лисица пытается сжаться в комок, точно не человек, а ёж, способный спрятаться за колючками: старается прикрыть руками самые уязвимые для ран участки тела, но верёвки, удерживающие у деревянных столбов конечности, не позволяют увернуться, и всё, что остаётся — вжать голову в плечи до напряжения и дрожи. Взрыв хохота отражается бессвязным эхом от каменных стен. Лисица вздрагивает с запозданием и всхлипывает мгновением позже. Мэй видит собственный безвольный силуэт в глазах мучителя, даже не принюхиваясь, ощущает резких запах его беспочвенного удовольствия и тлетворный — ужаса — наблюдателя. Лисица впивается искалеченными пальцами в маслянистую верёвку и оседает безвольной марионеткой, повиснув на раскинутых руках, когда лезвие чиркает по бёдрам. В этот раз — глубоко, прорезая кимоно насквозь, задевает кожу и мышцы. Впервые за два часа пещеру на мгновение сотрясает истошный крик, но Мэй только давится им и закусывает губы до боли, не позволяя себе отвлечься. Одиннадцать тысяч двести двадцать шесть. Разбойник отворачивается, но Мэй не верит, что её оставят в покое так быстро. Она не переводит дыхание, не обращает внимание на второго, а пристально следит за слишком расслабленной спиной первого. … триста сорок восемь. Мучитель снова смеётся, и лисица надрывно — намеренно — кричит, когда тонкую кожу бёдра во второй раз касается перепачканное лезвие.

***

— Она хоть живая? — разбойник, стоя в дверном проёме с ухмылкой скользит взглядом по израненному телу девушки, покрытому тысячами ран. Около двухсот на каждой ступне, ещё по пятьсот на икрах и коленях, порядка шестисот — на бёдрах и ягодицах. Он улыбается, мечтательно прикрывая глаза, едва слышно смеётся и сожалеет лишь о том, что не успел добраться до груди, живота и женских органов. — Дышит, — сухо подводит напарник, но сталкиваясь с хмурым взглядом разбойника, примирительно поднимает руки. — Успеешь закончить. Она стойкая. Дотянет до твоего возвращения. — Стойкая? — давится смешком разбойник, вытирая лезвие об отрезанный подол чужих одежд. — Котаро, мы точно говорим об одной и той же девке? — Она выдержала восемь часов. Ни разу не сопротивлялась, не отключилась. Слишком стойкая для дворянки. — Сопротивлялась, говоришь? А разве могла? — в пару шагов разбойник оказывается подле измученной девушки, грубо хватая бледное лицо за подбородок. — Эй, красотка, Котаро говорит, что ты могла сопротивляться. Где твоё рвение? На аккуратном лице нет ни единой царапины — это обязательное условие для получение выкупа у богатых вельмож. У плотно закутанных в крестьянские тряпки девушек они оставляют на виду только лицо, но когда близкие понимают, каков ущерб их дочерям был нанесён на самом деле — слишком поздно. Сведённые с ума, с изуродованными телами, порой и обесчещенные — девушки едва ли имеют шанс выйти замуж за достойного господина. Впрочем, сломанным пытками красавицам едва ли удастся когда-нибудь вернуться к хоть сколько-нибудь привычной для них жизни. Так и не получив ответа, довольно улыбающийся разбойник вмиг ощерился. — Эй, сука, Котаро говорит, что ты стойкая, а его интуиция обычно не подводит. Ну и где твоё рвение, я спрашиваю?! Бледная кожа тут же краснеет от пощёчины, но бессмысленный взгляд девушки всё так же направлен в потолок. Туда, откуда капля за каплей из болонка, на неё льётся ледяное безумие. — Слышишь? — рычит он, но снова не получает ответа, и тогда ядовито сплёвывает. — Сука. Я знаю, как тебя расшевелить. Вы всегда становитесь громкими, когда я начинаю работать с вами как следует. Пересохшими руками он нащупывает некогда цветастый пояс кимоно, внимательно наблюдая за лицом девушки. — Дзин. Дёргает за край пояса, но узел не поддаётся, и разбойник снова по-звериному рычит, но справиться с умело повязанной одеждой не получается. — Дзин, нам пора, — голос звучит спокойно, и лишь на миг он срывается почти на крик. — Нам пора. Если сейчас не выйдем, Кайто-доно с нас три шкуры сдерёт. Дочка даймё против дочери торговца. За кого выкуп выйдет больше? Дзин замирает. Косится на напарника, чертыхается, убирает в скрытые ножны мгновение назад обнажённый клинок, но уйти не спешит. Ещё раз кидает озлобленный взгляд на безразличное лицо девушки и сплёвывает. — Когда я вернусь, ты у меня как следует покричишь, — тянет Дзин. — Как следует. Пещера погружается в оглушительную тишину, когда напарники уходят, не забыв потушить пару горевших факелов, закреплённых на каменных сводах стен. Капля ледяной воды разбивается о лоб девушки, но лицо той — восковая маска, на которой ни тени страха, сомнений или боли. Точно мёртвая, утыкается неподвижным взглядом в потолок, и лишь когда в пещере перестаёт грохотать далёкий гул шагов, дымка рассеивается, и янтарные глаза с вертикальными зрачками внимательно впиваются в темноту пещерного туннеля. Лисица почти не двигается. Принюхивается к сотне запахов, но не находит больше ни следа присутствия чужаков — кислый запах помёта летучих мышей перебивает почти всё. Прислушивается к фону тихого эха, но улавливает только едва слышный шорох крыльев и редкий писк детёнышей. Девушка протяжно выдыхает, прикрывает глаза, всего на секунду позволив себе забыть о боли: человеческое тело вмиг откликается на требование хозяйки, и, покрывшись шерстью, уменьшается больше, чем вполовину. Прочно сжимавшие грудную клетку и конечности, верёвки опадают. Лисица вертит рыжей мордой, выныривая из шейных узлов удавки. Она скулит, подтягивая к себе лапы, но встать не может: задние подкашиваются — мышцы ещё не зажили, и всё, что остаётся теперь — волочить тело на передних, в попытках найти в сгустившейся тьме свои вещи. Хотя бы наплечную сумку. Лисица прекрасно видит в темноте, но отвлечься от жгучих ощущений в разорванных мышцах ей непросто. Она то и дело в напряжении прикрывает веки, подгибает лапы, а затем снова ползёт от угла к углу, пытаясь уловить запахи ягод ямамомо или золотых листьев. Сквозь кучу тряпья лисица и вправду улавливает сладковатый аромат. Она на мгновение поднимает янтарные глаза к своду потолка, затем рванувшись изо всех сил вперёд, перебирает теперь и задними непослушными лапами, задевая обессиленно свисающий хвост. Лисица цепляется за неровности камня, задевая незажившие порезы, и спасает лишь то, что всё тело её — плотная меховая прослойка, надёжно смягчающая каждую неровность. Ещё чуть-чуть. Ныряет мордой в тряпьё, вытягивая кожаную сумку. Повезло — целую. В ней — раздавленные ягоды ямамомо, кусочек тофу, заботливо завёрнутый подругой в листья папоротника, и листья гингко. Лисица набивает рот горькой зеленью, в спешке жуёт, перемалывает острыми зубами в кашу, затем, усаживаясь на ледяной пол, изворачивается к ранам на бёдрах. Зелёная кашица жжёт, но из животного горла не вырывается ни хрипа, пока глубокие порезы, точно по волшебству, затягиваются без следа. Лисица снова выдыхает, закрывает глаза и оборачивается человеком. Ноги всё ещё непослушные, тело саднит, но Мэй решительно поднимается с земли, придерживаясь руками за стену. Рукава кимоно обнажают предплечья, и девушка взглядом натыкается на сотни отметин, хаотично покрывающие руки. Мэй бросает взгляд на сумку — листьев гингко не хватит, чтобы залечить и половину всех ран, да оно пока и не нужно. Девушка подцепляет вещи, осматривает землю — чтобы не оставить ни единого листочка — и, стоя у самого выхода из своей темницы, снова принюхивается. Тихой тенью скользит по стене, особенно торопясь, когда мыши начинают галдеть сильнее, но всё же замирает каждые пять метров, перед всяким новым тоннелем, принюхиваясь и прислушиваясь. И, когда понимает, что в неглубокой пещере нет никого, кроме неё, направляется к выходу. — Аники, — бодрый голос заставляет Мэй пригнуться. Она с неприязнью косится на тоннель, но вернуться себе не позволяет, скрываясь в редких тенях от лунного света. — Может, посмотрим на ту девушку? Она выглядела ми-и-ило. Ну давай, всего разок. — Она выглядела мило до того, как встретилась с Дзином. Сейчас уже не на что смотреть, — усталым басом отвечает юнцу мужчина, стоящий вполоборота у самого выхода из пещеры. Мэй не видит клинка, но точно знает, что едва ли бы кто остался сторожить пещеру без оружия. Она медлит с минуту, теснее прижимается к стене, в тени медленно подбираясь к говорящим. — Но лицо-то, лицо-то должно быть цело, аники! — тянет мальчишка. Голос ещё не сломался, в чертах лица — юность и непосредственность, на щеках и под носом не успели появиться даже редкие волоски. — Давай посмотрим. Я хочу её запомнить, ну давай! Дай мне её зарисовать! — Нет, — отрезает мужчина, но Мэй не слышит стали в голосе. Наоборот, сожаление, почти отеческую горечь от отказа сыну в такой малости. И незнакомец ещё мягче добавляет: — Нельзя. Дзин ещё не закончил. Когда выведут из пещер — ты сможешь посмотреть. — Но она будет уже… — мальчишка замолкает на мгновение. — Другой. Как остальные. Мне хочется посмотреть, пока она живая. Мужчина долго молчит. Неуверенно чешет шею, запрокидывая голову назад, а затем протяжно выдыхает: — Хорошо, только — за мной. И близко к ней не подходи. — Как я тогда её разгляжу? — снова канючит мальчишка, и мужчина оборачивается к нему лицом. — Не нужно, чтобы Дзин даже допустил мысль, что мы к ней подходили, — едва слышно произносит мужчина. — Следующую разглядишь, как следует. В этот раз не будем рисковать. Мэй не издаёт ни звука, но чувствует, как на руках вытягиваются когти. Внутри — клокочущее пламя, заставляющее дрожать и тело, и душу. Не так кё учили. Непростительно для куноичи. И лисица не медлит, в один шаг оказываясь позади мужчины и пробивая занемевшей от напряжения рукой рёбра, рвёт легкое. Мальчишка не понимает, что произошло. Он с минуту ошалелым взглядом наблюдает, как оседает тело аники, как лисица вытягивает наполовину трансформировавшуюся руку из уже мёртвого тела и направляется к нему. — Ты… — спотыкается мальчишка на полуфразе, когда когтистой лапой лисица рвёт кожу шеи. Со свистом воздух выходит из трахеи, а мальчишка неверяще оседает на траву. — Ты… — уже не похоже на человеческую речь. Едва различимый хрип. Янтарные глаза сверкают во тьме ночи, и безмолвное «зверь» мальчишка произносит лишь губами.

***

Мэй не может отвести огненного взгляда от минуту назад хохотавшего юнца. Теперь его тело «не живое», как и аники. Она оборачивается, убеждается: на поясе — дао. Лисица опускает голову, жмурится, коротко вздыхает, разминая плечи, и только тогда отнимает от тел спокойный взгляд чёрных глаз. Теперь она готова уйти, но всё же медлит. На миг — хмурится, садится на колени, ощупывая набедренные сумки. Забирает клинок, мешочек с травами и замирает, с сомнением всматриваясь в свёрток с пеплом. Принюхивается. Её смешок звучит очень тихо, но всё же Мэй не может скрыть радости и, закинув кулёк в сумку, спешит по запаху убитого ребёнка, как она надеется, в лагерь — к северу от пещер. Именно туда вернутся разбойники после удачного улова. И именно там Мэй вернёт им свой должок. Лето в самом разгаре. Ночи холодные, но днём — палящая жара и духота. Земля настолько накалена, что кое-где верхний слой трескается. Одна искра — и всё вокруг охватит бушующее пламя. Мэй считает, что это лето — благословение её намерений. И тот факт, что дожди так и не начались с того момента, как она взяла новый заказ, лишь поощряет её уверенность. Редкие шатры не остались без охраны, и всё же едва ли хоть один часовой по правде был настороже. Задание заключается не в уничтожении всего лагеря, и отвлекаться на обычных подчинённых — не великая необходимость, но Мэй не может позволить себе рисковать. Всех, что скрываются на деревьях — пять лучников — приходится убить. Светает. Лес густой, но лагерь стоит недалеко от опушки — редкие блики разгоняют темень. Она возилась слишком долго, и вот теперь, когда осталась одна единственная цель, Мэй норовит умереть или — что, как она считает, ещё хуже — не выполнить заказ. А, может, и то, и другое. Честь — самый главный из пороков Мэй, навязанных дядюшкой Накамура, но всё же она заходит в шатёр через основной вход, и почти сразу дёргается в сторону, едва успевая увернуться от рассёкшей воздух стали. — Кто вы? Незнакомец выглядит спокойно, но в его руках — каната, а глазами он пристально исследует стойку Мэй. Лисица бегло изучает своё положение: среагировала неаккуратно. В стойке, с клинком мертвеца наготове — едва ли похожа на простую беглянку, поэтому она предпочитает не врать. Не отвечает, и незнакомец принимает это по-своему и склоняет голову в поклоне. — Кто вас нанял? — и во второй раз звучит слишком уважительно. Его спина — прямая линия, во взгляде — ни грамма эмоций. Совсем не похож на тот сброд, что лисица уже видела. Это настораживает. — Убийцу может нанять каждый, способный заплатить, — сухо бросает Мэй, не сбивая дыхания. — Кто может нанять о́ни? Кожа незнакомца сереет, а глаза наливаются желчью, походя больше на две светящиеся луны. Итак тонкая кожа ещё сильнее обтягивает острые кости черепа, а на лбу её почти прорезают белые зачатки рогов. — О́ни, — задумчиво тянет незнакомец, почти растеряно. Он видится снова обычным человеком, становится ровно, расслабленно, даже наклоняет голову, изучая крохотную фигурку Мэй, а затем втягивает воздух. — Значит, знаешь, кто я? Лисица не двигается, наблюдает, но напасть не спешит — нельзя терять контроль над иллюзией. С кицунэ о́ни говорить не станет, а с человеком, которого убить чуть проще, чем открыть глаза… — Тогда у меня ещё больше причин вернуть тебя туда, откуда ты выбралась. Лезвия клинков сталкиваются, и звон оглушает Мэй, но она не отводит взгляда от снова пожелтевших глаз. Зря медлила. Дао тяжёлый, длинный, не такой сбалансированный, как катана, и девушка успевает только парировать, но ни разу не позволяет себе открыться. Они мечутся, как молнии, не давая передышки друг другу, и лисица ощущает едва уловимый запах серы, а после и замечает, как тени приходят в движение, почти успевая схватить её за лодыжку при очередном увороте. Глаза лисицы вспыхивают огнём, и шатёр палатки моментально разгорается алым и рассеивает все тени, заставляя о́ни замереть. Кицунэ выбрасывает левую руку вперёд, и вовремя выхваченный из сумки свёрток пепла раскрывается, слепя демона. Вспышка искры. — Чёртова..! Мэй не может удержать дао одной рукой. Меч гремит о землю, когда уже сама Мэй оказывается рядом с о́ни. Трансформированная наполовину рука пробивает грудь демона, и тот рычит, но не может отскочить или увернуться. Кицунэ чувствует, как чужое сердце пульсирует у неё в руке. Человеческое сердце. Глаза лисицы снова становятся звериными, и сущность демона, отчаянно бьющаяся в конвульсиях, неспособная отделиться от человеческой оболочки, вспыхивает пламенем. Демон ревёт, но Мэй не смеет отнять руку: нельзя позволить о́ни отделиться от тела даже на мгновение. Собственное пламя не обжигает, но от дыма — тяжело дышать. И в этой какофонии из треска огня и агонии о́ни, лисица улавливает ржание лошадей, шумный бег и крики людей. Мэй замечает подмогу слишком поздно. Шатёр полыхает огнём, но именно в нём она в безопасности. Снаружи — люди. Разбойники. Их тоже стоило бы убить. Человеческое тело демона рассыпается пеплом, и Мэй едва может устоять на ногах. Да, определённо. Их тоже стоило бы убить, но ей не хватит сил. Янтарные глаза горят ненавистью, и Мэй, делая глубокий вдох, хлопает в ладоши.

***

Разбойники настороженно обступают вмиг угасший шатёр. Ничего в нём не разглядеть — дым столбом поднимается в небеса. Теперь никакое — даже самое надёжное укрытие, даже иллюзия о́ни — не сможет их замаскировать. Но что хуже — он всё ещё здесь. Убийца демона. И каждый из разбойников понимает, что если сам ёкай не смог справиться с тем, что за ним пришло, то что может сделать любой из них? Противников оказывается куда больше. Из круга дыма шатра один за одним в бой бросаются воины даймё. Едва похожие друг на друга, с искажёнными гневом лицами. Робея, разбойники на мгновение отступают, опуская мечи в ослабевших руках. Едва ли верят в происходящее, но всё же не могут отрицать то, что видят собственными глазами. Мэй уже выскальзывает из круга осады в виде лисицы, когда, наконец, иллюзия и разбойники скрещивают клинки. Девушка не спешит уходить: почти все остатки сил вкладывает в образы воинов, накладывающиеся поверх живых людей, и теперь всякий разбойник видит в другом — врага. У Мэй подкашиваются ноги. Слишком много превращений и магии. Пора уходить. Она отворачивается от побоища, и застывает, уставившись на замершую в ещё большей растерянности госпожу. — Помогите, — шепчет окусама. На вид ей не больше двенадцати. Молодая госпожа ещё даже не похожа на госпожу: вместо горделивой осанки или надменности во взгляде — сгорбленные плечи и удушающий ужас. Мэй понимает, что девчонка видела магию, видела превращение, но ясно понимает, что угроза от разбойников куда более реальна, чем от ведьмы, и поэтому доверчиво протягивает связанные верёвкой руки, вглядывается большими голубыми глазами в отстранённые — Мэй, и снова шепчет: — Помогите, прошу. Едва ли окусама значительно старше убитого Мэй паренька, да и в душе от усталости — пусто, но лисица, не думая, разрезает путы, подхватывая маленькую госпожу на руки, и бросается прочь. С каждым шагом бежать всё труднее, и всё же в Мэй прыти больше, чем в человеке. Она несётся, прислушиваясь к шумам за спиной, но преследователей уловить не получается. Неужели, и вправду никого? Наконец силы подводят: ноги подкашиваются, и лисица едва не валится с грузом на руках на землю. — Госпожа, — звучит певучее над самым ухом. — Госпожа, вы можете уже передохнуть. Мэй, не успевая выставить ногу для очередного шага, валится на колено. Её уверенное «я в порядке» становится бессмысленным. В глазах чернеет, когда кицунэ пытается подняться с земли, и окусама, даже не ведущая, кого решила назвать госпожой, поддерживает её под локоть. Лисица не справляется. Она давится воздухом и — снова не держат ноги — обессиленно закрывает глаза, успевая уловить едва слышимое шипящее: — Какая у меня глупая лис-с-сичка.