Дикая

Запахи дерева, сухого сена и — едва ощутимый — дождя. Поначалу Мэй кажется, что она спит — ни боли, ни слабости в теле не ощущает — пока полоса на шее, нанесённая ещё недавно тупым лезвием, снова не горит огнём. Лисица моментально садится на кровати, стискивая левой рукой с вытянувшимися когтями хрупкую шею. Лицо окусама расплывается перед горящими звериными глазами, но когда надрывное «Госпожа!» вырывается из стиснутого горла, Мэй узнаёт голос. Лисица ослабляет хватку, но не убирает руки, выжидающе уставившись на светловолосую девчонку. Зрение окончательно восстанавливается, когда маленькая госпожа решается снова подать голос: — Вы в безопасности, я… — она не заканчивает, напряжённо сглатывая и щурясь. Мэй не замечает слёз, но слышит учащённое сердцебиение и тихие всхлипы, точно та и вправду готова разрыдаться. — Испугалась, — мелькает в мыслях Мэй, и когда её рука принимает человеческий вид, окусама сдавленно шепчет: — Спасибо. Мэй удивлённо вскидывает брови, но не произносит ни слова. Отнимает руку от чужой шеи, задерживая взгляд на своей молочной коже и уже заживших, почти незаметных рубцах ран. — Спасибо, — снова повторяет окусама, пока лисица осматривает комнату. Небольшая коморка с кроватью, деревянной тумбой, на которой стоит миска с зелёной кашицей, и табуретом, где и сидит отчаянно благодарящая Мэй маленькая госпожа. Бедно. Именно так выглядела комната, где лисица остановилась до того, как попасть к разбойникам, но вещей её нет. И запаха тоже. — Как привела нас сюда? — голос Мэй оказывается слишком резким, отчего она и сама хмурится, но всё же продолжает внимательно рассматривать удивлённое лицо маленькой госпожи, умолкшей на полуслове с очередной благодарностью. — Разумеетс-с-ся, благодаря мне, — раздаётся довольный голос от самой двери. В комнату проскальзывает невысокая девушка с иссиня-чёрными волосами, забранными в высокую причёску, заколотую серебряным гребнем в виде паука. На губах расцветает одобрительная полуулыбка, когда гостья осматривает открытые участки тела Мэй, подмечая в конце «хорошая работа» и бросая беглый взгляд в сторону заалевшей окусама. — Выглядишь значительно лучше, с-с-сестричка. — Сино-Одори, — Мэй не подаётся вперёд, но безропотно отвечает на объятия подруги, обхватывая её плечи обеими руками. — Ты в порядке. — Разумеется в порядке, — игриво шепчет она, уже в следующий момент хмурясь и скрещивая руки на груди. — Это ведь не я решила, что прикинуться жертвой — хорошая идея. — Коно… — голос маленькой госпожи звучит так звонко, что и Мэй, и Сино-Одри тут же обращают на неё взгляды, чем смущают только сильнее. Окусама отводит глаза в сторону и, запинаясь, продолжает: — решение госпожи спасло меня. — Мэй, — говорит Сино-Одори. — Эту лис-с-сичку зовут Мэй. Кицуне хмурится, смотря на подругу, но та словно ничего не замечает, продолжая улыбаться. — И тебе лучше как следует поблагодарить её за спасение. Кицуне не нравится такая фамильярность. Она привыкла к непосредственности и прямоте Сино-Одори, но понимает, что других людей это может смутить, однако ещё больше её волнует то, что ёкай без особых на то причин так свободно делится настоящими именами. — Не сто… — начинает Мэй, но паучиха не даёт ей закончить мысль, поднимая руку. — И первое, что ты должна сделать в благодарность — никому не рассказывать о том, что видела позавчера. Теперь Мэй понимает. Верно. Она обратилась лисицей, она создала иллюзию из десятков воинов и заставила разбойников сражаться друг с другом. Может, маленькая госпожа и не могла осознать всё произошедшее, но рассказать так, как видела, невольно выдав способности Мэй, — могла. — Разумеется, — после очередной паузы продолжает Сино-Одори. — Если всё же не хочешь умереть. Мэй снова не возражает. Она не хочет убивать человека — слишком много даже по своим собственным меркам забрала уже в прошлую ночь — но кицуне прекрасно понимает, что одна жизнь не стоит тысяч жертв, которые обязательно последуют, если о́ни найдут Мэй. — Я не стану рассказывать, — произносит окусама, затем вторя кивком своим словам. Она неуверенно сжимает нарядные перепачканные грязью одежды на коленях и едва ли не вскакивает с места, придвигаясь ближе к кровати. — Если вы позволите мне пойти с вами.

***

Дверь закрывается за только что скрывшейся в коридоре таверны Шинджу — так назвалась окусама перед тем, как выйти — и как только шаги стихают, Сино-Одори занимает опустевшее место маленькой госпожи и заливисто смеётся: — Занятное дитя, не считаешь? — Ты знала… — после минутного молчания произносит Мэй. Она продолжает не сразу. Даёт себе время обдумать, как лучше поставить вопрос, и было ли время понять положение Шинчжу до этого разговора. И, когда осознаёт, что ничего не упустила, всё-таки оканчивает: — …что она не дочь даймё? Паучиха довольно кивает, но молчит. Она двигается ближе к лисице, берёт её руку в свою, бережно осматривая каждый сантиметр кожи, а затем отворачивается к тумбочке, набирает часть кашицы из посуды на пальцы и вновь возвращается к Мэй. — Ты не приходила в себя два дня. У нас было время поговорить. Рубцы уже не отзываются болью, когда паучиха наносит лекарство на кожу, и почти моментально затягиваются под бледными пальцами подруги. Сино-Одори больше не улыбается. — Это было опрометчиво, Мэй. Собственное имя звучит непривычно. Ёкай почти никогда не называла лисицу по имени, и оттого оно звучит ещё более горько, почти осуждающе. — Когда можно не рисковать — рисковать не стоит. Ты последняя кицунэ, носящая печать врат. Если умрёшь, то едва ли кто-то сможет запечатать дзигоку снова. Лисица не оправдывается. Ей нечего возразить — знает, что оплошала, а потому в ответ лишь кивает головой. Сино-Одори хмурится. Согласие не производит на неё особого впечатления: уверена, Мэй снова поступит по-своему, если не будет видеть иной возможности, отрицая всякие здравые «подождать» или «другой выход». Этого паучиха никогда в Мэй не понимала. Словно кицунэ чувствует, что второго шанса не будет. Словно считает, что время — ей враг. А паучиха знает: время — враг людей, но не демонов. Мэй, как и в любой прошлый раз, не тратит силы на лишние слова. Она как бы между делом тихо выдыхает «буду осторожнее», а затем уже громче, благодарно произносит: — Листья гингко меня спасли. Сино-Одори смотрит на неё во все глаза. Хочет наругать, позлиться немного дольше, чтобы Мэй наконец взяла в толк, что о ней волнуются, но на лице паучихи отражается лишь снисхождение и лёгкая полуулыбка: — Разумеется. Я сделаю всё, чтобы моя маленькая глупая лис-с-сичка осталась в живых. Ни одно растение не обладает той целительной силой, что золотые листья, подаренные Сино-Одори. Она никогда не рассказывает Мэй, откуда их берёт, но, в отличие от тех, что растут на деревьях, листья, подаренные паучихой, могут лечить. Кицуне знает ещё с десяти лет, что они не работают ни на ком, кроме ёкаев. С тех самых пор, как Мэй попыталась спасти кошку сестры, подаренную дядей Накамура. Угодившее под колёса повозки, животное едва дышало, и только чудо — Мэй была уверена — может помочь. Золотые листья были чудом, но на кошке они не смогли залечить ни единой царапины. — И всё же, зачем? Пока Сино-Одори наносит на рубцы кашицу, Мэй не даёт покоя ещё один вопрос, а точнее — ответ на него Сино-Одори. Паучиха не любит людей. Ещё больше не любит, когда в их с Мэй общество пытается вклиниться кто-то посторонний, а поэтому кицунэ ожидает отказа. Но вместо привычно-насмешливо «и не думай!» на вопрос Шинчжу паучиха лишь шипяще смеётся, добавив вполне недвусмысленное: «Так ты сможешь вернуть долг». — Зачем её брать? Человеческое дитя. Зелёные глаза — настоящей Сино-Одори — на мгновение останавливаются на лице Мэй, а затем она снова отводит взгляд, тяжело вздыхая: — Я не похожу на смиренную жену, да и слишком странно путешествовать молодой паре из провинции в провинцию. Нам нужна другая легенда. Паучиха говорит убедительно. Её голос не дрожит, звучит ровно и плавно, словно бы она действительно верит в то, что произносит. Однако в сказанное не верит Мэй. Сино-Одори никогда не заботило мнение других людей и их с Мэй прикрытие — тоже. В человеческом мире ёкаям жить опасно, но паучиха — как и кицунэ — уверена, что не существует человека, способного справиться с демоном, а потому и переживать о том, что о тебе подумают, не стоит. Разве сложно путникам исчезнуть в ночь, если их заподозрят в обмане? Разве сложно двум демонам уничтожить поселение, если их тайну кто-то посмеет раскрыть? — Это вся причина? Но Сино-Одори никогда не действует опрометчиво. Мэй всегда просит её быть осторожной. Паучиха слушается. Она не убивает людей просто так, она не рискует их тайной. И без особой причины не позволит незнакомке присоединиться к их путешествию. — В следующих заказах я буду тебе помогать. В позеленевших глазах Сино-Одори ни грамма сомнений. Она не просит, не советуется, но и не приказывает, нет. Однако Мэй понимает — никакого иного решения паучиха не примет. Кицунэ хочет возразить. Привести хоть какие-то аргументы в пользу того, почему Сино-Одори этого делать не стоит, но всякая мысль сводится к простому и понятному: «Беспокоюсь». И паучиха беспокоится. Против этого не пойти. — Неужели не веришь мне, с-с-сестричка? Глаза ёкая снова чёрные, как и глаза Мэй, но кицунэ слишком давно знакома с Сино-Одори, чтобы не понять как много искренности и страха за шутливым тоном и маской человеческого лица, а потому накрывает перепачканную ладонь паучихи своей, улыбаясь впервые за весь вечер. — Доверяю. Тебе. И только. Они ещё долго сидят в комнате. Паучиха — говорит, кицунэ — размышляет о планах, а потому, когда Шинчжу стучит в дверь, Мэй не сразу поднимает голову. — Позволите? — неуверенно произносит окусама и аккуратно проходит в комнату. Светловолосая, с голубыми глазами — маленькая госпожа совсем не похожа на местных, но по говору, тихому голосу и живой мимике, Мэй понимает, что родом та произошла с центральных равнин империи Нойрё. Изысканные манеры, вкрадчивая речь — кицунэ была уверена, что в детстве окусама не видела ничего, кроме просторных комнат резиденции своего отца и постных лиц учителей. Но вечно сгорбленные плечи, лишь только Шинчжу остаётся без лишних взглядов, пустые глаза и дрожащий голос говорят о нелёгкой жизни. Что же творится в её новом доме — резиденции даймё? Знати не позволяли заключать браков с иностранками, а потому всякое их дитя — плод неверности. Всё, чего Шинчжу могла достичь в семье, — положения прислуги и осуждения от всех знающих и в большей степени — униженной жены, до которой слухи дошли бы в первую очередь. Разумеется, отец Шинчжу выслал её при первом случае, и раз теперь окусама готова ухватиться за первую же возможность сбежать — едва ли северная префектура встретила её дружелюбно. Впрочем, Мэй всё равно сомневается в своих догадках о жизни маленькой госпожи. Как и в том, что окусама действительно понимает, к кому в компанию набивается. — Я собрала ваши вещи, госпожа. Можем отправляться, — Шичнжу замирает в низком поклоне, не поднимает головы и тогда, когда слышит ехидное «разумеется» от Сино-Одори. — А но… госпожа, позвольте вопрос. Куда мы направляемся? — В резиденцию даймё, — голос Мэй звучит отстранённо. Кицуне уже на ногах: влажным полотенцем, принесённым окусама, стирает с тела остатки лекарства; спешно надевает мужскую, заранее подготовленную Сино-Одори одежду; забирает волосы в тугой пучок, пряча его под невысокой соломенной шляпой. Она не замечает, как Шинчжу дрожит всем телом. Как окусама отступает на пару шагов назад, обхватывая маленькие плечи руками, а глаза превращаются в непроницаемое стекло, зато всё — прекрасно видит паучиха. Мэй оборачивается лишь когда ощущает чужой страх. Ледяной ужас, от которого даже привыкшей к эмоциям окружающих кицунэ, становится трудно дышать, и Мэй, охваченная ещё не полностью прошедшей слабостью, опирается о стену. — Можно… можно я не пойду туда? — готовый в момент сорваться на крик детский голос звучит совсем тихо, ломано. — И останешься здесь? — недоверчиво щурит глаза паучиха. — Что ж, я всегда знала, что люди не умеют платить по счетам. — Ты пойдёшь, — отрезает Мэй, захватывая внимание обеих. — Именно так мы обеспечим себе доступ в резиденцию даймё.

***

Следующие три дня пути проходят мирно. В это время Шинчжу нехотя, но в подробностях рассказывает о своём прошлом и отношениях с обитателями резиденции. В северной провинции идёт война, а у даймё Джогена достаточно чести, чтобы не отсиживаться в стороне, поэтому обычно всё время окусама проводит в компании служанки. Об управляющем дворца маленькая госпожа предпочитает не говорить, ограничиваясь скупым: «Держитесь от него подальше», а называет никак иначе: «Этот человек». Мэй узнаёт, что во дворце принято вставать на рассвете, трапезничать строго по указу прислуги и никогда не просить больше; усердно изучать политические трактаты, языки соседних стран и арифметику, и это кажется кицунэ странным. Ещё больше Мэй удивляет тот факт, что почти все приближённые даймё — в том числе семья — уже давно отбыли в столицу, и лишь немногочисленные слуги, управляющий и маленькая госпожа не посмели уйти. — Всякий человек хочет смыть свой позор, — возражает Сино-Одори в ответ на размышления лисицы в один из вечеров. Они не обустраивают для ночлегов лагерь, выбирая места поукромнее. Не разводят костёр, хоть небольшое пламя Мэй в силах скрыть иллюзией — к прибытию следует накопить силы. — А что, как не смерть порочного дитя может очистить честь? А через год или два, никто и не вспомнит, существовал ли этот ребёнок на самом деле. — Но слухи останутся. — Слухи развлекают, портят репутацию, но пока им нет подтверждения — никто не будет наказан за надуманный проступок. К рассвету четвёртого дня путешествия они прибывают в деревню Аяме длиной в десяток домов. Люди — хмурые, истощённые, но при виде путников — приветствуют доброжелательно, делятся немногочисленными запасами и водой и раз за разом благодарят Ками-сама за возвращение маленькой госпожи. — Фальшиво, — едва уловимо бросает Сино-Одори. Мэй улыбается всем в ответ и машет рукой. Для всех она — окусама. Приветливая маленькая госпожа. Единственный ребёнок во всей деревне и резиденции. Кицунэ бросает беглый взгляд снизу вверх на Шинчжу: высокий мужчина с забранными в пучок волосами под соломенной шляпой, мягкими, почти изящными чертами лица, но строгими, безразличными чёрными глазами. Лисица довольно щурит глаза — иллюзия действует, как надо. — Они рады твоему возвращению. Шинчжу не отвечает Мэй. Она поджимает губы, кивает, но взгляд пустой и отрешённый. Уже у самых ворот резиденции до них доносится сигнал рога. От горизонта по главной и единственной улице растягивается процессия. Знаменосцы, асигару, конница, а во главе — даймё. Мэй видит, как Шинчжу подле неё замирает, почти как свой ощущает восторг маленькой госпожи, когда начало процессии замирает у ворот, а Джоген-доно спешивается с лошади, невзирая на очевидную усталость. Его лицо — сухое, острое, со сведёнными на переносице бровями — словно светлеет. Он не улыбается, но в удивлённо-искреннем, слишком фамильярном «Шин-чан», достаточно тихом, чтобы расслышала только Мэй, столько искренности, что кицунэ забывает ответить. Лисица широко улыбается мгновением позже, отдавая низкий поклон и искоса наблюдая, как Сино-Одори и настоящая Шинчжу склоняются вслед за ней. — Господин, — не поднимая головы произносит она, так и не высказав ни слова радости о возвращении. — Эти люди меня спасли и помогли вернуться. — Поднимись, — в этот раз голос звучит сухо. Скупость Мэй напоминает даймё, что они под сотней чужих взглядов. Лисица следует приказу, но вместо заботливых глаз даймё встречается с изучающими — всадника — позади него. Взгляд острый, недоверчивый, слишком равнодушный — Мэй так далеко не может уловить его чувств, но незнакомец не вызывает симпатии. Ей кажется — чужак видит её насквозь, и это заставляет Мэй ещё больше сосредоточиться. Нельзя, чтобы иллюзия лопнула. Такой же взгляд был у многих и в клане Хоноó, но они были убийцами, не простыми воинами, и эта догадка, возникшая между делом, заставляет Мэй понадеяться, что это их последняя встреча. Не хочется убивать. — Давай наконец войдём, и вы расскажете всё. Только спустя несколько долгих мгновений Мэй отводит взгляд от чужака, почтительно кланяясь и улыбаясь снова: — Разумеется, уэ-сама.