Дикая

С прибытием процессии резиденция оживает, становится похожей на раздражённый пчелиный улей: во дворе раненых солдат отправляют к лекарям в восточной части, здоровых — к временному лагерю в западной; конникам помогают спешиваться с лошадей, осматривают обмундирование, пока утомлённых животных провожают к конюшням, угощают свежим овсом и обрабатывают травмы и ссадины. «Как было в клане», — думает Мэй, неспособная выдавить грустной улыбки, и невольно прикрывает глаза по пути к дворцу. Дайме и его приближённые идут в нескольких шагах впереди, лисица вместе с Шинчжу и Сино-Одори в середине линейки, а прислуга — позади. Раз за разом сопровождающая господ прислуга переспрашивает у каждого встречного, всё ли в порядке и требуется ли что-то ещё, и Мэй всего на секунду, но оборачивается. — Они все из одной провинции, — полушёпотом произносит Шинчжу, смотря себе под ноги. Пока Мэй бросает беглый взгляд вокруг, проверяя, подслушивают ли их, окусама продолжает: — В мирное время Джоген-доно призывал на обучение жителей ближайших деревень, а его прислуга помогала в работе на полях и садах. Он говорил, что война придёт на эти земли, и лучше подготовиться сейчас, чтобы потом сохранить как можно больше жизней. Мэй хочет спросить, как долго длилась эта подготовка, за чей счёт, насколько добровольно, но не решается — вкруг слишком много глаз и ушей, а потому она лишь едва заметно качает головой. — Насколько же страшный его порок? — Сино-Одори не стесняется. Почти не сбавляет тона, но из-за суеты и шума вокруг никто из неподалёку идущей вслед за ними прислуги не слышит сказанного. — О чём вы? — Человек, так открыто оказывающий поддержку нуждающимся всегда имеет скрытые мотивы. Твой господин пытается прикрыться благосклонностью народа, — сухо поясняет паучиха, переводя внимательный взгляд на окусама, но затем, добродушно улыбнувшись, продолжает: — Если, конечно, его мотивы и секреты смогут раскрыть. — У Джагена-доно нет постыдных секретов. — Шинчжу не отводит внимательного взгляда от лица Сино-Одори. Нахмуренная, с искажённым от злобы оскалом, вытянувшаяся в полный рост в теле Мэй, переодетая мужчиной, с надрывно-рычащим голосом — окусама превосходит в росте паучиху и выглядит почти угрожающе, только ёкаев это ничуть не пугает. — Вы не знаете, о чём говорите. Паучиха растягивает губы в широкой улыбке. Сино-Одори не обнажает ровных зубов, не щурится, но Мэй чувствует, как растёт её раздражение. Она видит сжатые плечи паучихи, опущенную, едва повёрнутую от окусама голову, зеленеющие глаза, и невольно дёргается вперёд, хватая подругу за руку. Ладонь Сино-Одори напряжённая, холодная, грубая, но Мэй привыкла. Лисица тянет ёкая за руку, заставляя посмотреть на себя, и только тогда повторяет ставшую ещё в детстве для них почти сакральной, фразу: — Мы — не люди. Этого достаточно. Сино-Одори останавливается, и теперь процессия — лисица, паучиха, маленькая госпожа и прислуга — замирает. До дворца — десять метров, но шум исчезает, точно весь двор услышал странную фразу Мэй. Странную для всех — кроме них двоих. Лисица не боится. Она всё так же крепко держит ладонь Сино-Одори, пока та вглядывается в решительные глаза. — Разумеется, — поражённо выдыхает одними губами паучиха. Она в восторге распахивает глаза, широко улыбается, совершенно не заботясь о необходимой дворцовой скромности, а затем тихо-тихо хихикает, точно дивясь тому, как поздно осознала истину произнесённых Мэй слов. — Мы не люди. Мы значительно ближе, сестричка. Двери поместья приветливо распахиваются перед гостями. Внутри стен дворца даймё менее сдержан: распускает всю прислугу, не требует чинного поклона от управляющего, ограничиваясь беглым приветствием, не спешит снять доспех — сразу следует в приёмную комнату. Зал выглядит просто, даже немного скупо: несколько единообразных дзобутонов с причудливой вышивкой для даймё и гостей; карта провинции в бамбуковой раме; токонома с икебаной из полевых цветов и какэмоно с ёмким «всесторонняя человечность». — Прошу, — рукой даймё указывает на подушки перед токонома. «Излишне вежливо», — подмечает Мэй. Лисица не переводит взгляда на Сино-Одори, но, уверена, та хмыкает и пытливо щурит глаза. Когда в комнате все занимают свои места, сёдзи закрываются, и в помещении остаётся лишь пять человек. — Игораси Джоген, — первым представляется даймё, отдавая низкий поклон сидящим напротив Сино-Одори и окусама. Паучиха вежливо называется в ответ, но Шинчжу вздрагивает, порывается примирительно поднять руки, суетливо смотрит на лисицу, и лишь тогда вспоминает, кем видится всем сейчас. Она повторяет действия Сино-Одори, но Мэй всё равно замечает, как дрожат руки маленькой госпожи, и потому переключает внимание на лица даймё и его сопровождающего, которые не замечают беспричинной паники только благодаря иллюзии. Затем Джоген-доно отдаёт поклон в знак благодарности за спасение Шинчжу, заботливо треплет Мэй по голове и просит рассказать о случившемся. И ёкай, успевшая отрепетировать рассказ уже сотни раз, начинает историю. Лисица говорит неуверенно, почти смущённо, рассказывает, как ей вздумалось на рассвете выбраться из дворца, чтобы помочь — как и учил её уэ-сама — в деревне крестьянам. Она покорно склоняет голову, замечая нахмуренный взгляд даймё, но продолжает — уже тише, медленнее — о том, как попала в плен, потеряла сознание, снова очнулась уже поздним вечером в лесу, и как молилась о спасении божествам. Мэй не забывает прерываться на волнительное молчание, изредка, словно в испуге, повышает голос, затем умолкает. Конечно, начинает опять с привычных для Шичнжу «коно́» или «арé», которыми пестрит её речь. Разумеется, не забывает рассказать и о том, как её освободили, правда, не говорит ни об иллюзорном войске, ни о превращениях в лисицу, но упоминает пороховое кольцо, в которое за ночь Мэй удалось заключить лагерь. Пока разбойники пытались прийти в себя после взрыва и потушить пожар — они и сбежали. — Откуда у вас столько пороха? — Они не первые разбойники, что нам встречаются, — Сино-Одори не даёт ответить Шинчжу, Мэй видит, что маленькая госпожа ещё с трудом может подавить дрожь от нахлынувших воспоминаний. — И от всех… получалось уйти? — с заминкой произносит даймё, явно слабо веря в сказанное. Невысказанные подозрения накаляют обстановку, но паучиха снова растягивает губы в улыбке: — Разумеется. Они — только разбойники. Мы — убийцы. Воцаряется тишина. Джоген-доно не спешит отвечать. Едва ли он полагал, что пустит в свой дом преступников, да ещё и таких, которые с легкостью признают, кем являются. Конечно, вопросов было в любом случае не избежать. Войны проходят почти на всей территории границ империи Нойрё, а потому первая очевидная догадка о личности одного из гостей — дезертир. Впрочем, за оба этих преступления — убийства или побег с фронта — полагетсяь равное наказание: смертная казнь. — И всё же, спасибо, — в очередной раз даймё склоняется в поклоне. — Не знаю, кто был вашей целью, но благодарю за спасение Шинчжу. Не могу оказать вам большой помощи, но если нужно убежище, то буду рад предоставить вам кров. Сино-Одори медлит. Она не снимает с лица фальшивой доброжелательности, и только пристальнее вглядывается в лицо даймё, точно вот-вот и тот обязательно ошибётся в своей искусственной благосклонности, но Мэй чувствует — он не врёт. Удивление, растерянность, усталость — десятки мимолётных эмоций сменяют одна другую, но все — нейтральны. — Спасибо… — в этот раз тишину нарушает сама лисица, но заканчивает не сразу, бросает косой взгляд на сопровождающего даймё, а затем тихо добавляет: — Уэ-сама. Джоген-доно качает головой, усмехается, замечая, что «можно было бы и не так формально», но всё же заботливо, почти по-отечески, гладит Мэй по волосам. — Только, если позволишь, я хочу, чтобы ты была в безопасности. Теперь тебя будет сопровождать Ито-сан. Он не раз спасал меня на поле боя. Только теперь лисица позволяет себе бросить прямой изучающий взгляд на сопровождающего даймё, но лицо того бесстрастно. Колкий взгляд идентичен тому, что она видела у ворот резиденции, ровная спина и — что удивительно — ни одной эмоции учуять Мэй так и не удаётся. Лисица теряется. Едва хмурится, ведёт носом чуть выше, но — ничего, и это почти полностью убеждает Мэй в её догадках. Людей учат не показывать эмоции только внешне, убийц — не испытывать вовсе. — В этом нет необходимости, — тянет Сино-Одори. — Пока мы здесь, я буду сопровождать маленькую госпожу. Едва ли кто всерьёз примет женщину, как угрозу. Паучихе очевидно не нравится отдавать Мэй под чужую опеку, и лисице это тоже не по нраву, но она не смеет подать виду, не смеет возразить даймё. Она мельком изучает тонкие черты так и не подавшего голос незнакомца. Прямой нос, не слишком выразительные скулы, собранные в низкий хвост волосы — едва ли бы Мэй даже обратила на него внимание, если бы не напряжённый, цепкий взгляд, поймав который, ёкай тут же отводит глаза. — Это так, но вы спасли Шинчжу, я не могу просить о ещё бóльших одолжениях. В этот раз Сино-Одори не возражает. Она поджимает губы — на мгновение позволяет презрению отразиться на лице — послушно кивает и затем бросает более решительно, почти торопя: «Тогда позволите нам отдохнуть?». Сино-Одори с Шинчжу и Мэй с Ито-саном разводят по разным концам резиденции. Лисица не оглядывается, не поднимает взгляда от пола, но вся обращается в чувства, запоминая ароматы икебан и пряных благовоний, подмечая ритмичный стук бамбукового коромысла у лестницы на второй этаж и тихий шелест станиц — в северном коридоре. И благодаря каждому редкому звуку, встреченному на пути, и рассказам Шинчжу, к тому моменту, как Мэй заходит в свои покои, она уже знает примерное расположение всех помещений западного крыла. Лисица замирает в дверях, всё ещё внимательно вслушиваясь в тишину, но мгновение, ещё одно — и помещение заполняет лишь оглушительная тишина. Неужели, их увели слишком далеко? Мэй осторожно выглядывает в коридор. — Вам нужно отдохнуть, химэ, — голос — тихий, грубый, неприятный — заставляет лисицу обернуться. Она удивлённо рассматривает лицо Ито, точно видит его впервые, но начинает говорить собранно и почтительно. — Вам следует отдохнуть, Ито-сан. В моей собственной комнате, в резиденции, где есть уэ-сама, я в безопасности, — она низко кланяется, как никогда не кланяются господа своим слугам, но в ответ улавливает только неопределённый смешок. Такая очевидная бестактность заставляет смутиться, и Мэй, неуверенно выпрямившись, продолжает: — Вы только вернулись с поля боя. Хоть вам и приказали, не стоит утруждать себя моим благосостоянием — здесь мне ничто не угрожает. Они оба пристально вглядываются друг другу в глаза. Мэй, почти вполовину будучи меньше своего телохранителя, чувствует себя неуютно. Ей хочется заставить его отвести глаза, выставить прочь, закрыть непрочные двери — лишь бы избавиться от слишком дотошного взгляда. От Ито веет угрозой, ёкай едва ли не щерится — обернулась бы лисицей, так точно бы встала дыбом шерсть. Тихий звон колокольчика, и телохранитель переводит взгляд за спину Мэй, а та, облегчённо вздохнув, послушно отступает. Снова раздаётся тихий звон — Ито подходит к выходу из комнаты, когда лисица снова склоняет голову: — Прошу прощения за доставленные хлопоты. Он замирает подле неё. Мэй не поднимает головы, но почти физически ощущает на себе чужой взгляд. Лёгкое прикосновение к волосам кажется почти фантомным. Мэй настолько не ожидает подобной дерзости от мужчины, что невольно вздрагивает, отшатывается, подняв оторопелый, разгневанный взгляд. В глазах Ито — смешинки, а ёкай едва сдерживается, чтобы не вытолкнуть его прочь или не поджечь одежды, однако он уходит сам, бросив напоследок: «Теперь мой долг — ваша защита, химэ». Покои Шинчжу выглядят ухоженно, на первый взгляд даже богато, но изучить обстановку как следует не получается: прислуга провожает Мэй в купальни, помогает привести себя в порядок, облачиться в лазурный косодэ с вышитыми лотосами и огнегорлыми колибри, а затем провожают в библиотеку на первый в жизни урок поэзии. Лисица, не привыкшая к светским развлечениям, изучает учебники, старательно записывает каждый стих и изречение, а затем, под настойчивым взглядом учителя, выводит и своё первое, нестройное, бессмысленное хокку. Следом идут занятия по этикету, составлению икебан, игре на кото. Мэй не отличается нигде, и всякий раз слышит поучительное «вы сегодня слишком рассеянны», но в ответ лишь извиняется, обещает стараться усерднее и приступает к занятиям с большим порывом, не отчаиваясь и не останавливаясь после очередной ошибки. Но, разумеется, и со второго, и с третьего раза правильно назвать порядок рассадки гостей или подобрать цветы у неё не выходит. После вечерней трапезы — за которой она так и не встречает ни одного знакомого лица — наконец возвращается в покои. По возвращению, как она заходит внутрь, почти сразу раздаётся приглушённое: «Госпожа», и Мэй, распахнув сёдзи, впускает Шинчжу. — Меня никто не видел, — поспешно замечает она, когда лисица выглядывает в коридор, а потом почти в один шаг оказывается рядом с Мэй и заключает её в крепкие объятия. — Вы в порядке. — Разумеется, — с недоверием произносит лисица. — Разве в резиденции есть что-то, что тебе угрожает? Шинчжу не отвечает, лишь неуверенно смотрит себе под ноги, пока Мэй снимает свою иллюзию, помогает переодеться в нижние одежды и улечься в кровать. Лисица и не уходит сразу, хоть время на поиск кабинета даймё и нужных сведений — ограничено. Она усаживается на край кровати, подталкивает маленькой госпоже одеяло, неловко касается холодного лба рукой и мягко произносит: — Тебе здесь ничто не угрожает. Взглянув на двери в собственную комнату, где её покой уже должен был охранять Ито, Шинчжу неуверенно кивает и отворачивается, сильнее закутываясь в одеяла, но Мэй, обернувшись лисицей, при выходе из комнаты всё же успевает услышать её сдавленную мольбу: «Возвращайтесь скорее».