Я здесь, Николай.

Надо признать, что немцы обладали невероятным умением из всего извлекать выгоду. Все то у них в хозяйстве пригодится. От использованных снарядов до жизни младенца. Все в дом. Все для Третьего Рейха. Только один он, младший лейтенант Ивушкин, ни на что не годился. Цепная собака. Истощенная, полумертвая, а кусалась - ни дать, ни взять породистая шавка. Кусаться русский солдат умел. Не всякий, конечно. Этот точно умел. Сколько немчуры даром тратили на него силы, изобретая все новые и новые пытки, последователям Рейха прямо уже фантазии не хватало. И в расход не пустишь – такая вещица бесполезная, хоть плачь. Потому командованием лагеря было принято решение устранить это черное пятнышко с белой репутации нацизма. Что де предки потом скажут? Что непобедимый рейх с мальчишкой не управился, не изломал, не выкрутил, не вывернул наизнанку? Так пусть уж лучше ничего и вовсе не говорят. Своим мыслям Николай посмеивался. Словом, смеяться он не разучился, за что лишился кое-какой части своего зубного арсенала. И мыслить здраво тоже не разучился. С неделю к нему никто не наведывался, стало быть, песенка танкиста спета. День-другой, поведут под белы рученьки и не пожалеют свинца. - «Грустно, друг мой Коля, очень даже грустно», - говорил сам себе Ивушкин. Как ни странно, жить ему по-прежнему хотелось. Хотелось в бой, хотелось – до смерти – кружечку деревенского козьего молока с хлебом, а может, чего и покрепче. Хотелось взглянуть на повзрослевшую соседку Нюрку, в которую он был когда-то влюблен. А еще хотелось в баню. Настоящую, по-черному. Чтобы хвоей пахло, деревом и дегтярным мылом. - «Интересно, а мать-то…мать-то как? Дров, поди нет…Как же она печь топить будет? Экий я дурак…» Вспоминал друзей, их которых наверняка в живых осталось человек пять, вспоминал первый автомат, первую боевую машину, экипаж, который не сберег. Ничего он, выходит, в жизни и не сберег. Тоска, черная тоска… Дверь скрипнула – петли не смазывались давно. Почему-то именно у этой двери, охранявшей одиночную камеру, известный немецкий педантизм исчезал раньше, чем о нем успевали подумать. Николай не стал даже подниматься. Чести многовато. Только прошипел, глядя в потолок: - Что, сукины дети, русским духом пахнет, а? - Пахнет? Нет. Здесь только вонять очень, - голос был хриплым, говорил с жутким немецким акцентом. У Николая дернулся уголок губ. Давно он не слышал родную речь, да еще с таким диалектом. Не пошевельнувшись, Ивушкин ответил: - Это ты специально ради меня русский выучил? Тронут. Польщен. Чего надо? Послышался вздох сожаления: - Я жалеть, что ты не помнить о нашей…встреча. Я думать, русские не забывать о месть. - А вы для меня все, собаки, на одно лицо. Каждому бы глотку порвал и выбросил бы в канаву…а потом бы…. Договорить ему не дают. И Николаю жаль – обычно он развлекал себя тем, что сооружал в голове язвительные диалоги. Жаль только, что его почти никто не понимал, столько красноречия утонуло в холодных стенах! А тут такая удача… Ивушкина грубо вздергивают, заставляя сесть, и он лишь на мгновение встречает взгляд ледяных, до странности серых глаз немца. Не сдержав вскрика, когда кулак фашиста хорошенько долбанул его куда-то в грудь, Николай тяжело откидывается назад, прислоняясь к стене. И через секунду заходится кашлем – вряд ли это последствие какой-нибудь пресловутой простуды. Скорее уж того, что ребра и грудная клетка превратились в одно синее месиво. Немец терпеливо дожидается, когда приступ пройдет, а затем резко протягивает к Николаю руку. Ивушкин сжимается, рефлекторно прикрывая лицо и грудь, зная, что следующий удар может стоить ему жизни. Вот будет смеху-то! Не сломленный русский солдат, семь раз отважившийся на побег, помер от кашля. Вот же будет позорище. Но ладонь офицера змеей пробирается на затылок и больно сжимает отросшие волосы, заставляя пленника поднять голову. Тяжело дыша, Николай всматривается в лицо немца, пробегает глазами по извивающимся шрамам, по гордо вздернутому подбородку и проваливается в острые глыбы льда. Его сердце пропускает несколько ударов. Э Т О Т В З Г Л Я Д О Н У З Н А Е Т В Е З Д Е. Полумертвый или полуслепой. - А-а-а, - с жалкой улыбкой протягивает Ивушкин, - так это тебя я за гостеприимство благодарить должен. Ну-ну…Хорошо, все-таки, я тебя приукрасил. Ты чего, за добавкой пришел? Так извини, у меня сегодня не приемный день. Ты завтра заходи. И товарищей приводи. Я им лично всю свою биографию на морде лица нарисую. К удивлению Ивушкина, немец кривит губы в улыбке. Его и вправду забавляет манера поведения этого молодого русского танкиста. - Я много дней искать тебя. Уже отчаялся. Вы, русские, говорить, что тот, кто уметь ждать…получать лучшее, - с такой же змеиной улыбкой отвечает немец. Для пущего эффекта, он сильнее сжал волосы лейтенанта, заставив того зашипеть. - Мне чего, заплакать от умиления, что ли? – прохрипел Ивушкин. - Плакать? Русский солдат не уметь плакать. Вы все можете только скулить…по-собачьи, - с этими словами офицер, наконец, выпустил Николая и усмехнулся, услышав облегченный выдох, - а мне говорить, что ты не бояться боль. Повернувшись к пленнику спиной, офицер брезгливым взглядом окинул обстановку. Мрачно и холодно. Штандартенфюрер отличался редкой даже для немца чистоплотностью, находиться здесь ему было почти невыносимо. Поэтому, он решил поскорее завершить дела и вернуться к себе в кабинет. - Я не стать долго говорить. Дело, русский. Есть дело. У нас есть четкий основания пристрелить тебя завтра утром. Однако, я думать, что от тебя есть польза, солдат. Я хотеть, чтобы ты тренировать моих курсантов. Я не забыть твое мастерство на битва. Я помнить твой танк. Твоя задача показать нашим солдат маневры русских во время бой. Я знать, что у вас есть свой тактика во время бой. Наши танки есть лучше технически, но новобранцам нужен опыть. Ты не умереть, как собака. Ты умереть, как солдат. Если выжить – работать с нами. Я обещать тебе сносное существование, - говоря это, немец стоял к Николаю спиной, уверенный в том, что его внимательно слушают. - Что скажешь, солдат? Немец, наконец, повернулся. Да…этот русский мальчик сильно изменился за эти годы, проведенные в компании пыток, холода, голода и болезней. Клаус ни за что не узнал бы в этом живом трупе бравого, умелого танкиста, разбившего его роту в пух и прах. Все эти годы он не терял надежды найти того самого русского. Лишь полгода назад он напал на его след, но потерял после срочной эвакуации лагеря у границ Чехии. Зачем – он сам не знал. Но острая необходимость вновь увидеть непокорный взгляд голубых глаз с годами делалась лишь сильнее. Обнаружив его здесь, разглядев под коркой грязи и засохшей крови лицо того, кто когда-то расстрелял, вытоптал гордость Ягера, он испытал злость. На себя, на этого парнишку, на тех, кто превратил его достойного противника в кучку звенящих костей. На поврежденные его легкие, на хрип вместо голоса, на исполосованные кнутом плечи. На начальство, которое пришлось уговаривать доверить стойкого солдата его, Ягера, рукам. - Так что ты сказать, солдат? – Клаус подозревал отрицательный ответ, но где-то в глубине души надеялся, что пленник примет его условия. Тогда не придется причинять ему еще больше боли. Увы. Русский мальчишка обладал упрямством осла и оскалом волчонка. Странный гибрид. Таких, должно быть, создавали только в СССР. - Сожалею, - Николай кривит разбитые губы в издевательской улыбке, - сожалею. Но я не работаю со свиньями. Не выношу, знаешь ли, их запах. Клаус тяжело вздохнул. Придется переходить к плану «Б». А жаль… Ивушкин даже вскрикнуть не успел, как хорошо поставленный удар кулаком швырнул его на пол. И прежде, чем Николай успел опомниться, не менее сильный пинок угодил ему в многострадальную грудь. После этого немец еще с минуту наблюдал, как парня начинает буквально пополам разрывает жуткий кашель, вынуждая отплевываться кровью. - Ну и кто из нас быть свинья, русский? – проговорил Клаус, несильно боднув носком ботинка в лицо. Николай хотел бы ответить, но пока получалось только плеваться собственной кровью, ощущая, как в районе легких бушует огонь. - Поднимайся, - Клаус потянул Ивушкина за волосы, с горем пополам вынуждая встать на ноги. После чего толкнул к выходу, и парень вновь упал на пол. Искалеченные ноги просто не выдерживали массы тела. Сообразив, что на своих двоих парень не дойдет, Ягер коротко окликнул караул. Двое из дежуривших счастливчиков явились на зов, и по кивку штандартенфюрера подхватили под руки солдата, потащив его к выходу. Это была самая грязная игра, которую затеял Клаус. И она началась.