Я здесь, Николай.

Клаус Ягер - не дурак. И если он что решил, то решил железно. Он был хорошим стратегом и умелым тактиком. Он был терпелив, вдумчив, методичен. За ум его ценило начальство, за терпимость подчиненные, за храбрость и принципиальность уважали друзья, за харизматичную внешность и шрамы мужества в него влюблялись кокетливые красотки. Впрочем, они едва ли его привлекали. Не то чтобы Ягер был лишен отменной доли тщеславия. Как истинный ценитель и эстет, он не был падок на то, что доставалось легко и просто. Клаус любил бороться. Охотник по своей натуре, рожденный для побед. И вдруг так глупо проигравший таланту юного танкиста. Вдвое, как он считал, глупее его. И в половину не так образован! Тогда, разглядывая раненого солдата, распростертого у его ног, Клаус отговорил себя от мыслей о том, чтобы присвоить его себе. Действовал строго по уставу. Судьба этого русского мальчика больше не его дело. Не его забота. Не интересно. Не стоит оно того... Не стоит того... - Что б ты сдох, скотина! - плевок под ноги одному из офицеров и горящие огнём глаза. Не дожидаясь команды штандартенфюрера, солдат (такой же мальчишка, как и этот русский паренек. Разница была только в злобе и подлости. Отчего-то Клаус сомневался в том, что советский танкист поднимет руку на того, кто не может ответить) занес руку для удара. И встретил немигающий взгляд. - Оставь! - Клаус рявкнул прежде, чем успел подумать. И тут же добавил, - Этот Иван нужен мне живым. Николай только фыркнул, но внутри напрягся. Ему было бы гораздо понятней, если бы это рядовой фриц врезал бы ему как следует. Остановивший подчиненного голос старшего офицера определял особое к нему, Ивушкину, отношение со стороны врага. Это и пугало, и злило одновременно. Яркий солнечный свет бил в глаза. Бездействие штандартенфюрера означало его желание дождаться, пока глаза пленника привыкнут к освещению и он сможет рассмотреть все в деталях. Клаус всегда считал, что истина стратегии прячется в деталях. - Посмотреть туда, солдат, - немец указал куда-то вдаль. Николай слеповато щурился, от напряжения болели глаза. А через мгновение Ивушкин пожалел, что немцы не лишили его возможности видеть. Возле грубо сколоченного барака стояла какая-то пародия эшафота. Сделанная так же наспех, чуть ли не сегодня утром. Три петли. Три человека. Три немца, готовые исполнить приказ по сигналу. Черные, гнилые палачи. Николаю не нужно было пояснение. Штандартенфюрер хотел его согласия. Для этой фашистской твари все средства хороши. Важен результат. - Клянусь, ты сдохнешь, - Николай впервые ощущает такую беспомощную злость. Черт возьми, да он сам сейчас абсолютно беспомощен. До этого момента он нес ответственность только за свою жизнь и мог быть храбрым. Мог язвить, плеваться, молчать, пакостить и отравлять жизни противнику всеми способами, которыми располагал. Но сейчас... Сейчас от младшего лейтенанта зависела жизнь других людей. Таких же солдат, как и он. Которых ждали дома сестры, матери, отцы, жены... - Ты, я думать, уже понял, - немец не сводит с него глаз. Поднимает руку, готовый отдать приказ. - Стой, - выдыхает Ивушкин, - стой, сукин ты сын. Я согласен. Отпусти их! Отпусти, мать же твою! Клаус еще какое-то время вглядывается в решительное лицо мальчишки, а потом кивает головой. Он сам не сторонник жестокости. Он предпочитал крушить противника в бою, а не лить кровь ради хлеба и зрелищ. Несчастных пинками сгоняют с эшафота и уводят обратно заниматься работой. Впрочем, непонятно, где хуже. Николая уводят обратно в камеру. Ну как уводят...тащат под руки. Ивушкин из гордости предпринимал попытки подняться самостоятельно, но каждый раз падал. Словом, с ним решили не возиться. - Назвать мне имя. И звание, - немец не просит. Приказывает. Этот кукловод понял, за какие ниточки можно подвесить русского паренька. Удивительно, что его сотоварищи сами до этого не додумались. - Младший лейтенант Ивушкин. Николай Ивушкин, - выдыхает танкист, прижимаясь к стене. На нее он полагался больше, чем не собственный позвоночник. - Мы...как это у вас говорить...Тезки, выходит. Я Николаус Ягер. Клаус. Хочу, чтобы ты это знать, Николай. Ивушкин фыркает. Немецкий акцент в его имени кажется нелепым и смешным. Вот уж чего не ждал так не ждал! Клаус неожиданно приближается. Близко. Так близко, что будь у Николая силы, он бы зубами вцепился в немецкую рожу. Но Ягер делает то, чего Ивушкин ждет меньше всего - осторожно, как-то слишком ласково касается щеки. Старается не обращать внимание на то, как сжимается Николай. - "Решил, что я его ударю" - с какой-то непонятной грустью думает Ягер. К грусти примешивается и злость. На себя, на свои эмоции. На этого лейтенанта, что взирает на него со страхом и гневом. Клаус резко убирает руку и уже возле двери проговаривает: - Я прислать к тебе врача. Ты отдыхать и хорошо есть. Потом...потом я снова приду к тебе. Николай. - Надеюсь, ты не доживешь до утра, херов ты ублюдок. Для усиления своих слов, Николай сплевывает на пол. Но фриц ничего не говорит. Снова скрипит дверь. - Хоть бы петли смазали, сукины вы дети! Врагов бы постыдились! Вот придут наши, а у вас петли перетерлись. Что о вас подумают, а?! Так войну и проиграете. Позорище! Николай мог бы еще что-нибудь проорать, но его снова свалил кашель. Сильнее, чем в прошлый раз. Задыхаясь, он падает на пол. Дальше - скрип двери. И темнота.