Я здесь, Николай.

Сердце колотится так, что вот-вот разорвет грудную клетку, выведет наружу изможденные ребра. Натыкаясь босыми ногами на отошедший от холодов мох, Ивушкин бредет по-собачьи, ориентируясь на нюх. Перед воспаленными глазами стелется соленая пелена, таится где-то в груди отчаяние, ледяной змейкой хватает за горло. Бьется обескровленной, белой жилкой надежда – это сон. Кошмарный, самый ужасный из всех, что он видел. Не тем фрицы его пытали, ой не тем… - «Рассвет…дождаться рассвета…Рассвет…Боже, Клаус…где ты?» Николай без устали оборачивается – не виднеется ли где в потьмах знакомый силуэт, не ступает ли по следам легкая его тень? Пьяно шатаясь, ступая босыми ногами по вековым корням, шепчет – бесноватый – одно и то же. Впору к батюшке на отчитку, ей-Богу. Не припомнив ни одной молитвы, не вспомнив ни единого божьего слова, утешается простыми словами: - «Ты меня прости, я никогда не молился…в жизни. Я…боюсь за него. Боже, не дай ему умереть. И я сделаю все, что хочешь. Отдам что угодно…Пред тобою и твоим судом все на свете равны. Прошу тебя, не опоздай» И снова бредет. За спиной тихонько крадется рассвет. Виднеется проклятый курган. Происходит то, чего Ивушкин боялся больше всего на свете. Больше, чем смерти. Гораздо больше, чем боли. Все, что он сейчас мог – ждать. Вглядываться посветлевшими от слез глазами вдаль. Рвать от отчаяния траву на склоне. Крепче прижимать к сердцу данный Ягером пистолет. Облегченно хвататься за одну мысль: нет Клауса, есть пуля. А уж она не ошибется. И пусть там, на небесах, рассудят… Откуда спрашивается, у Господа Бога столько цинизма? Время неумолимо шло. Золотят поредевший лес яркие лучи. А Клауса нет. По-прежнему нет. - Я же, мать твою, верил! Херов сукин сын, я же верил! – орет в пустоту. Пусть там, наверху, его послушают. Упирается лбом в сырую землю, задыхаясь от рыданий. Так бывало с ним в детстве. Когда давишься в слезах, не видать ни зги, а в груди такой ком, что вдох попросту об него разбивается. Кажется – еще секунда – захлебнешься. Маленький Коля зажимает рот ладошкой, испачканной в земле… Испачканной в крови… Сейчас. - Клаус…ну где ты, где? Минута. Минута и он появится. Обвинит в несусветной глупости. Наверное, даже начнет орать, это он умеет. Еще всего минута – Ивушкин сможет прижаться к нему так, что, наверное, переломятся ребра. До костного хруста. Всего его исцелует. Изласкает. Боже, пожалуйста. - Где ты, Клаус? Где ты? Заранье. Рассвет наступил уж как час. Или два. Или сколько вообще прошло времени? Есть ли вообще на свете время? А если и есть, то зачем? Осознание отдается рваной болью. Он не придет. Поздно. Не придет. - Где же ты, Ягер?! Ты же мне пообещал! Ты мне это пообещал, ублюдок!!! И вдруг тихое, едва слышимое в песне южного ветра: - Здесь. Я здесь, Николай. Здесь. Боясь пошевелиться, Ивушкин замирает. Обернуться страшно. Страшно, что это иллюзия. Страшно, что за спиной – пустота. Он приходит в себя лишь после того, как Клаус сам поднимает его с земли. Прижимает к себе, заплаканного, почти обезумевшего от грядущего горя. В крови, бледный, как полотно. Но живой. Живой. - Хватит уже реветь. Давай, нужно уходить, - говорит, а сам все крепче стесняет руки. - Еще раз так сделаешь, Ягер, и я вырву твою печень. Клянусь, - Колю бьет мелкая дрожь. У обоих нет сил выпустить друг друга из объятий. А путь предстоял еще долгий. Близился полдень. 1948 год. Близился полдень. - Ивушкин, я не буду тебя ждать! Не выйдешь оттуда через минуту, я уйду без тебя, так и знай! – раздраженно цедит Клаус, поглядывая на часы. - А я виноват, что этот чертов галстук не завязывается! Что вообще о себе вообразили эти твои аналитики…или кто они там?! – не менее раздраженно орет Ивушкин, покрепче подпирая дверь в ванную. - Архитекторы, Коля. Архитекторы, - Клаус протирает глаза рукой. Выдыхает, - и мы уже опаздываем. - Архитекторы, аналитики…Мне какая к собачьим щам разница? Ягер выдыхает еще раз. Уже основательней. Ивушкину бесполезно было объяснять, что такое деловая встреча. И уйти без Николая тоже не получалось, себе дороже. В одиночестве он просто начинал звереть от ревности. - Что, не терпится повидаться с этим старым ослом, да? – продолжается из ванной. - У этого старого осла, как ты выразился, две ученые степени, - тихо проговорил Клаус. Ивушкин, наконец, показался в прихожей. Злой, как черт. Но одетый как полагается. - Да хоть четыре. Мне-то что, - выплевывает он. - Между прочим, тебе не стоило в прошлый раз ему грубить. Это они нужны нам, а не наоборот, - Клаус поправляет треклятый галстук. Ласково гладит по голове, - я тебя прошу, веди себя прилично. Обещаешь? Николай только хмыкает. Тогда Ягер поддевает пальцем его подбородок. - Обещаешь? Ивушкин выворачивается. - Обещаю. Но ты мне должен, ясно?! И нечего улыбаться, я с тебя спрошу, так и знай! И, не дожидаясь ответа, выходит. Характерно хлопнув дверью. - Боже, храни русское воспитание, - вздыхает Ягер, выходя вслед за Николаем. Оставалось только надеяться, что сегодня Ивушкин не устроит ему ночью допрос с пристрастием. Хотя, когда это он от этого отказывался?