Я здесь, Николай.

- Прости, - Ягер склоняется над свежими бинтами на запястьях танкиста, - это...быть жестоко. Я сильно тебя напугать? - Да какое там, - Ивушкин сдувает со лба челку, - я-то думал, пуля в лоб и дело с концом. Честно говоря, вы - фрицы - народ предсказуемый, неторопливый. Но ты, Клаус, видно, в школу не ходил, когда вам там мозги вправляли. Неправильный ты какой-то немец, честное слово. Ягер смеется: - Почему ты так думать? Николай пожимает плечами. Как бы ему, этому фрицу, объяснить, что немец для русского - кровавый, не знающий ничего человеческого, враг? Противник всего живого. Самой природы. Господа Бога, если угодно. Как объяснить, что в Союзе едва ли кто-то верит в то, что германцы - тоже люди? Живые люди. И кровь так же по венам течет, и сердце бьется, и мысли какие-то имеются. Вера. Преданность...или что у них там еще? Семьи ведь есть. Дети, наверное. И цветы они садят, и птички у них там поют... - Тебе ведь все это не чуждо, да? Дружба, честь, любовь. Ты просто привык прятаться за этим своим деланным хладнокровием. Только вот прячешься паршиво, я-то разглядел, - отвечает Николай, улыбаясь. Ягер поднимается с кровати, натягивает на Ивушкина одеяло чуть ли не до самого подбородка. И молчит с минуту. Потом с каким-то сожалением выдыхает: - Или это просто ты хотеть воображать, что я быть лучше. Отворачивается, пряча глаза. Мальчишка неисправим. Из огня да в полымя, только вот вместо ощущения опасности, подставляет руки огню, радостно всматривается в мерцающие искры. С улыбкой бросается на острие ножа, не сомневаясь и не жалея. Где уж тут найти сил, чтобы разгадать, что таится за крепкой, русской броней? Безумие, одно слово. Да и Ягер сам недалеко от него ушел. Пристрелить бы мальца по-хорошему, по-милосердному, вместо обещанного распятия. А Клаус...А что Клаус? Клаус трясется над каждой соринкой, носится, как ошалелый в поисках бинтов и лекарств, вслушивается в каждый отрывистый вдох, ревностно следит за каждым дрожанием ресниц. - Да не переубедишь ты меня, немец. Ты силы-то попусту не трать. Хочешь быть ледяной статуей - ну будь на здоровье, кто ж тебе запретит? Только мне не ври, не надо, - игнорируя недовольный взгляд, Николай все же, поднимается. Подходит ближе, заглядывает в своей манере в глаза. Знает ведь, паршивец, способ безотказный. Куда Ягеру деваться от светлого, доверчивого взгляда? Клаус действительно собрался не лгать. Проговаривает, как на исповеди: - Это ведь с тобой быть по-другому, а до тебя...До тебя здесь, - показывает на сердце, - быть пусто. Смерть быть. Кровь. Я ведь и тебя хотеть убить, когда ты сбежать с этими своими... Ягер брезгливо морщится. Ивушкин терпеливо ждет. Продолжает: - Думать, выловлю - три шкуры спущу, заставить у себя в ногах валяться. А когда ты там...упасть от моей руки... Я понять, что не выполнить обещания, не смогу тебя убить. - Правильно, я тебе еще пригожусь, - улыбается Николай. Утыкается лбом ему в плечо, - слушай, Клаус, а как мы дальше-то? - Если бы знать..., - эхом отвечает немец. Хочет было сказать что-то еще, но дверь вдруг распахивается настежь. Необузданным ураганом в кабинет влетает бледный, как призрак, Тилике. Ягеру не нужно спрашивать - смекнул, плохи дела. Только выдохнул: - Nah? / Близко? - Fast am Tor! / Почти у ворот, - отзывается Тилике. - Verdammt! Wo waren Sie diese Zeit Grenztruppen?!/ Проклятье! Где в это время были приграничные войска?! Ивушкин оторопело переводит взгляд с одного на другого. Выплюнув какую-то команду - ни дать, ни взять, собачий все таки язык - Ягер заметался по кабинету, как тигр по клетке. - Поднимайся. Скор твой народ на помощь, - рычит Клаус, наспех цепляя кобуру, - ключ еще у тебя? - Д-да, - до Николая не сразу доходит. Он растерянно шарит по груди. Здесь, чертенок. Болтается вместо жетонки. - Хорошо. Идем, времени нет. Клаус, не дожидаясь ответа, чуть ли не за шкирку тащит упирающегося Колю за собой, по знакомому темному коридорчику. Дорогой говорит что-то, но Ивушкин не понимает ни слова. Понятно ему только одно - врозь им нельзя, один без другого пропадет. Потому, сообразив, что у Клауса на уме, он картофельным мешком виснет у него на плече. - Я без тебя не уйду, ты и не проси меня! - А я не просить. Я приказывать, - Клаус одним движением срывает с колиной шеи ключ, со скрипом, трясущейся рукой открывает дверцу. - Не пойду я! - во всю глотку орет Николай. Клаус резко бьет его по лицу, встряхивает, как огородное чучело, даром, что не соломой набитый. - Пойдешь, сукин ты сын. Ты что, идиот, не понимаешь? Тебя прямо тут и положат, если узнают. А если и не узнают - все равно положат, - рычит Ягер, сунув Ивушкину в руки пистолет. - Идем со мной! Идем же! - глаза жгут беспомощные слезы, Николай намертво вцепляется в Ягера, тянет за собою. - Слушай меня. Иди прямо на север. Как перейдешь реку, свернешь направо. Там насыпь, курган. Жди меня там на рассвете. Не приду - уходи. Ивушкин только мотает головой. Ягер на секунду колеблется, урывком втягивает в короткий поцелуй, чувствует щекой соленые слезы. И со всей силы зашвыривает Колю в приоткрытую дверцу. Пока тот не опомнился, хлопает ею прямо у него перед носом. Прижимается лбом, чувствуя, как разрывается сердце от горьких рыданий по ту сторону. Ивушкин скребется в дверь, словно кошка домой. Несколько раз бьет кулаком, да только что ей с того? Железо все стерпит, все снесет. - Херов ты сукин сын, Ягер! И снова плач. - Я люблю тебя, - это последнее, что слышит Ивушкин до того, как ушные раковины почти трескаются от оглушающего взрыва. Тряхнув головой, он сползает вниз по стене, дрожа, как при лихорадке. Давится грудью о стальной комок, сдавивший сердце. И только бессознательно шепчет: - Клаус...Клаус...