Ради любви

Я стою на сцене, не знаю, как иначе назвать это возвышение, открытое для обозрения с трех сторон, и то ли кафедрой, то ли трибуной по центру, а вокруг море людей. Рядом настойчиво гудят голоса — вопросы, ответы, снова вопросы. Я не вникаю; не ко мне, и ладно. На первых ролях сегодня лорд-канцлер и кто-то еще из Совета. Моя же миссия проста — изображать исполненную достоинства статую и благожелательно улыбаться, с последним уже некоторые проблемы, и оскал, который в начале этой пародии на пресс-конференцию еще можно было с некоторой натяжкой принять за нечто похожее, сейчас кричит о том, что еще немного, и наступит катарсис, и я сорвусь в безобразную истерику. По большому счету, никто и слова не скажет, откажись я участвовать в этом фарсе — в договоре о подобном нет ни слова, но компромисс — наше все. Одна пресс-конференция, и больше никогда не придется выставлять себя на всеобщее обозрение, зато народ доволен и умиротворен. Я стою гордо выпрямившись, стараясь не смотреть на людское море вокруг. Мне дико странно, что сцена не оцеплена тройными кордонами. Мой взгляд то и дело натыкается на женщину с ребенком в первом ряду. Она прижимает к себе сверток и смотрит на меня так, что хочется закутаться в миллион одежек, спрятаться. Я и так чувствую себя неловко с обнаженной грудью, с припухшими сосками и неприятными ощущениями от прибывающего молока. Но конца этой нелепой помеси пресс-конференции и выставки породистых животных не предвидится. Мы играем в гляделки. Я, кажется, запоминаю ее вид в мельчайших подробностях и могу сразу назвать сколько родинок у нее на шее и какого цвета пуговицы на блузке, а уж полосатая шапочка с помпоном на ребенке будет сниться в кошмарах. — Его высочество Александр Млеконесущий горд своей высокой миссией и постарается… — доносится до меня и только чудовищным усилием воли удается сохранить лицо: да уж, горд! Я прикусываю щеку изнутри, чтобы боль немного привела в чувство — здесь душновато, а мероприятие заканчивать не собираются, хотят выжать из единственной пресс-конференции как можно больше. На повторение я не согласен даже под страхом смерти. Женщина начинает нервничать, это заметно по выражению лица, на котором проступает растерянность и злость. Ребенок извивается в ее руках, пищит и, наконец, разражается отчаянным ревом. Я ловлю себя на том, что сочувствую малышу: в такой духоте немудрено расклеиться и начать возмущаться. На какое-то время ей удается заткнуть его бутылочкой, затем пустышкой, я было вздыхаю с облегчением, но ребенок снова разражается плачем. На трибуне граф Изакс глубокомысленно несет пафосную чушь про избранность Флейдана, про благословение высших сил, которое выразилось в пришествии Александра Млеконесущего. Ему вторит Зандр и вдвоем у них получается особенно слащаво и патетично. На несчастную мать косятся со всех сторон, она же безуспешно пытается угомонить ребенка, но уйти не может — от сцены пробраться к выходу даже в одиночку сложно. Я чувствую как первая теплая струйка молока несмело начинает свой путь от соска вниз, к животу. Потом будет хуже: мокрая одежда и заметная дорожка на коже привлекут внимание и начнется всеобщее помешательство — черт бы побрал ненормальных фанатиков с их восторгами! Мои нервы на пределе и мое негодование прорывается самым неожиданным образом: я выхватываю ребенка у горе-мамаши и прикладываю его к груди. Наступившую вдруг благоговейную тишину я не замечаю. Все внимание приковано к сморщенному личику, кривящемуся беззубому рту и слезинкам в уголках мутных глаз. Ребенок кажется мне неприятным, а его жадное стремление оторвать мне сосок - отвратительным. Духота в зале становится нестерпимой. Я чувствую, как по спине стекает струйка пота, в глазах начинают мелькать мушки, и чтобы не закончить вечер позорным прилюдным обмороком, передаю дитя его матери. Для этого приходится наклониться, шум в ушах перекрывает ее слова, и я даже не напрягаюсь, чтобы понять - пытаются ли мне выразить благодарность или осыпают проклятиями. Хочется добраться до какого-нибудь стула и получить стакан воды… До выхода со сцены я еще как-то добираюсь, скорее ощупью и благодаря автопилоту, чем каким-то осознанным действиям. Из меня как будто выкачали все силы, ноги заплетаются и кажется совершенно неважным, как выглядит со стороны мой побег. Ступени же преодолеть не удается, словно в замедленной съемке я вижу, как приближается ко мне серый ковер, где особо ярко выделяется короткая черная нитка, изогнувшаяся прихотливой спиралью. Окончательно в себя я прихожу уже в спальне. За окном сгущаются сумерки, в изголовье светит ночник, а рядом в кресле сидит осунувшийся Зандр. — Как ты себя чувствуешь? — с беспокойством спрашивает он. — Нормально, — отвечаю и прислушиваюсь к себе, но, кроме общей вялости, других симптомов болезни нет. — Ты напугал нас. — Было душно, — я ищу оправдание, но никому, кроме меня самого, оно, похоже, не нужно. Зандр молчит и только гладит мое запястье с рассеянной нежностью. — Медики ничего серьезного не обнаружили, разве что небольшую анемию. Готовься пить витамины. — Я еще и переволновался, — нехотя признаюсь. — Хорошо, что таких мероприятий больше не будет, это было ужасно. В угоду пережиткам прошлого устраивать вот это все... — Лекс, ты не понимаешь. Это не пережитки. — А что? — Уникальное явление, Лекс. Твое молоко это почти панацея, позволяющая исцелить многие и многие болезни. — Плацебо, — я морщусь. — Как у нас говорят: если вам помогает дождевая вода… — Лекс, — Зандр сжимает мою руку сильнее, — случаи исцеления зафиксированы, ты можешь затребовать документы и изучить. — Ну, раз все так верят в эти чудесные свойства, то отчего же ждали двести или сколько там лет прошло с последнего раза? — Не получалось. Именно поэтому и с тобой никто не верил в успех, ты же читал контракт. — Придумали себе сказочку, — ворчу я. — А свойства этой панацеи изучали? — Тогда медицина не была столь развита. Излечение болезней описано довольно подробно. Но именно молоко изучено плохо. — Думаю, что стоит начать. — Я рад, что ты так думаешь. — И как заинтересованное лицо, я хочу в этом участвовать! — Конечно, — без раздумий соглашается Зандр. — Завтра же Харман подберет специалистов. — Хорошо, — соглашаюсь я, думая, что нужно будет найти себе учителя, все же это совершенно иная область, где разобраться с наскока будет сложно. — А ты не боишься, что миф разлетится в прах при научном подходе? Теперь уже Зандр пожимает плечами, и я понимаю, что поколебать веру в чудеса практически нереально. Учитель в моей жизни появляется только через неделю и оказывается не очень старым еще человеком, жизнерадостным и окрыленным своей миссией. — Рад, очень рад, — говорит он, тряся мою руку и совершенно забыв представиться. — Это Маллиуш Кирш, — исправляет ошибку лорд-канцлер. — Профессор Первого Университета Флейдана, ученый-биолог с мировым именем. — Очень рад. Лекс. — Александр, — поправляет меня лорд-канцлер. — Да-да, конечно, — радостно соглашается профессор и лихо разворачивает кресло-каталку, демонстрируя немалый опыт. — Я тут набросал план наших занятий. Я кошусь на пухлую тетрадь, где по старинке ручкой исписаны почти все листы. Профессор улавливает мое удивление и поясняет: — Ах, я не доверяю всем этим новейшим разработкам! Были, знаете ли, случаи. Нет-нет, бумага надежнее. Думаю, что сегодня мы обсудим наши занятия, а завтра уже начнем. Очень, очень похвальное желание, ваше высочество. Я рад, что вы горите желанием разобраться. Он говорит короткими фразами и как будто не заканчивает предложения, но на понимание это не влияет, и мне кажется, что мы поладим. — Конечно, было бы здорово. Занятия начинаются в этот же день. Мое мнение играет совсем незначительную роль, господин Кирш слишком быстро понимает глубину невежества ученика. — Ну ничего, начнем с азов! Я быстро привыкаю к ежедневным визитам учителя. С ним интересно и можно говорить абсолютно на любую тему, поэтому время летит незаметно. И только небольшой отпуск, когда Зандр везет меня на давно обещанный курорт, становится каникулами и для него. И я запоздало понимаю, что этому далеко не здоровому человеку, наверное, было тяжело заниматься со мной ежедневно. — Мне кажется, нужно давать профессору больше отдыхать, — говорю я своему помощнику по возвращении. — Может быть, поговорить с ним насчет… — я обрываю себя на полуслове, видя, как секретарь отводит глаза. — Что? — Прошу прощения, ваше высочество, но занятий с профессором Киршем больше не будет. — Почему?! — кричу я, теряя над собой контроль. — Лекс? — Зандр немедленно появляется в комнате, привлеченный шумом. — Что случилось? — Нет, это ты мне скажи, почему отменили мою учебу! — Тш-ш, — обнимает меня Зандр. — Не волнуйся, мы найдем кого-нибудь еще. — Какого черта?! — Профессор Кирш скончался. — А похороны? Ты поэтому меня увез? — из груди будто выкачали весь воздух. — Почему мне не позволили… — Его последняя воля: кремировать и развеять прах. Никаких торжественных прощаний. — Он знал? — Да. Когда вы познакомились, ему оставалось недолго. — Но почему… Вот, кстати, подтверждение того, что нет никаких чудесных свойств у этой панацеи, — я тыкаю пальцем себя в грудь. — Он отказался от лечения. Сказал, что уже стар и прожил хорошую жизнь. Велел отдать больным детям. — Помогло? — отрешенно интересуюсь я. — Да. Я вскидываю глаза на мужа, он обнимает меня крепче и говорит почти на ухо: — Помнишь того мальчика, которого ты на пресс-конференции успокаивал? У него были нарушения на генном уровне. Он совсем не развивался и был обречен. — Были? — улавливаю я главное слово. — Сейчас уже можно говорить о значительных изменениях в его состоянии. — Но как?! — Вот видишь, твоя теория о плацебо несостоятельна. Малыш просто не мог верить или не верить в исцеление. — Я не об этом, — вывернувшись из объятий, смотрю на мужа в упор. — Как оно работает? — Неизвестно. Ученые пока не нащупали механизм воздействия. И профессор тоже терялся в догадках. — Надо создать исследовательский центр, — неожиданно даже для себя говорю я. — Оборудовать по последнему слову техники, пригласить наиболее перспективных специалистов с других планет. — Займешься? — Я? — предложение Зандра вгоняет меня в ступор. — А кто? И я понимаю, что и правда некому, научно-исследовательский центр имени Маллиуса Кирша станет делом всей моей жизни.