Стадии принятия

— Я должен завершить начатое. Нож поблёскивал под светом фонаря из окна. — Все там умерли. Сан У зевает, не прикрывая рот. Время два часа ночи. Вот уже два месяца острие является их психотерапевтом. Чо, прислонившийся к стене, Хён привалившийся к противоположной, и нож уютно устроившийся в холодных руках Ги Хуна. "Идиллия". — Как думаешь, смотря на меня, они хотят моей смерти? Сан У глотает раздражённый вздох: — Да. У тебя на счету сумма денег, которую не заработали бы все эти бедняги, работая вместе за всю жизнь, а ты сидишь, поглаживая нож, думая о том, как приятно было бы, будь он в тебе, и не тратишь ни копейки. Всего этого слишком много. Голод, недосыпание, голоса умерших, желающие смерти. Заткнитесь. Но они вопят, требуя к себе внимания, обнажая пасть со зловонным дыханием, стараясь ухватить покрепче фантомными зубами, спустить к себе в ад. — Я бы хотел быть на месте одного из них, – уныло продолжает Ги Хун. — Но ты на своём месте, – жёстко заключает Чо. Сон вздыхает и откладывает нож, вставая. Он смотрит на Сан У с непониманием, в его глазах бьётся вопрос "почему ты здесь?", из его рта вылетает несуразный вопрос: — Ты что-нибудь помнишь? Младший склоняет голову на бок, из широко открытых, несмотря на усталость, глаз сквозит беспокойство: — Хён? — Ничего, – ставит точку в диалоге Ги Хун, закрывая за собой дверь. Эти полгода похожи на ад. Ги Хун ходит и улыбается, но иногда зависает где-то в холодном пространстве своего рассудка и стоит столбом, безразлично впиваясь взглядом в никуда. Они давно не выходили никуда, Сон постоянно отказывался. Видимо, как-то Сан У перегнул палку, потому что Ги Хун схватил в руки нож, прижимая его к вене на шее: — Пожалуйста, – было произнесено с безразличием. Младший пытается думать, что его просили оставить в покое, а не подойти ближе, чтобы наконец закончить этот бессвязный бред, являющийся жизнью Сона. И вот спустя почти два месяца Ги Хун сам подходит к Чо: — Я хочу понюхать орхидеи. И, разумеется, они сразу же идут в парк. Сан У помнит, что только в дальнем есть эти цветы, но Хён отказывается от такси, отчего они топают 11 километров пешком. Все 3 часа Ги Хун говорит: рассказывает о всевозможных растениях, об их детстве, вспоминает суп своей мамы и делится рецептом. Слова льются из него, и всё вокруг начинает отражать странный свет. Сан У смеётся с каждой шутки, даже не смешной. Хён, наконец-то, жив. Чо убийственно смотрит на каждого прохожего, они смотрят осуждающе, со страхом, непониманием. Сан У сильнее хватается за чужую ладонь своей. Благо, Ги Хун ничего вокруг не замечает, кроме глаз друга. Он пристально заглядывает в них, безмолвно спрашивая что-то и игнорируя неозвученные ответы. Вход в парк подсвечен солнечным светом, оттуда слышатся радостные вскрики и смех. Ворота скрипят. Что-то давящее застывает в воздухе.

***

Это было максимально глупо. Ги Хун мог погибнуть и всё из-за глупости Чо. После входа Сон стал нервным, постоянно оглядывался, быстро тараторил, глупо хихикал чуть ли не после каждого слова. И всё кардинально поменялось, когда он увидел чёртовы цветы. Он остановился в 2 метрах от них, смотря сквозь прохожих. Все эмоции выцвели с его лица. А потом он просто развернулся и пошёл на выход, игнорируя само присутствие Сан У. Около входа, Чо остановился, чтобы вздохнуть поглубже и не наделать глупостей. Пока не услышал крик. Сон лежал на проезжей части возле легкового автомобиля, а около него бегал водитель, что-то панически говоря в телефон. Чо сел рядом, подбежав. Он поглаживал, едва касаясь, лежащего на животе Хёна, боясь перевернуть его. Слова, пропитанные страхом, вылетали из его рта. Сломано ничего не было, только вывих колена. Ги Хун игнорировал врача, как и водителя, только качнул головой на вопрос об иске, после чего сбивший смущённо удалился. С доктором говорил Сан У, пытаясь вникать в рекомендации, а не изучающие со смесью подозрения и недоверия глаза. Как они все достали. Какое их дело, что происходит между двумя мужчинами. Пусть занимаются своей жизнью. Безэмоциональное выражение лица не уходило. Казалось, что с каждой секундой Ги Хун становился всё более пустым. Он не сказал ни слова ни в такси, ни в доме. Только после ужина, он подсел ближе к другу и, смотря в стену, произнёс: — Я вспомнил кое-что. Сан У вглядывался в лицо сбоку, но оно замолкло. В мерном стуке часов прошла пара минут. Наконец, Хён посмотрел на младшего: — Я рад, что ты здесь. И слабо улыбнулся. Чо вернул улыбку, положив руку на ладонь, держащуюся за его плечо. *** После этого Ги Хун общается с ним примитивными жестами, он ведёт себя настолько тихо, что иногда Сан У задерживает своё дыхание, чтоб услышать наличие чужого. Но Хён дышит, и Сан У делает вдохи-выдохи вслед за ним, только с ним он способен на это. — Ги Хун, чёрт подери, нет! Старший в ответ лишь тычет пальцем в избитого щенка, а потом себе под ноги. Сан У стал прекрасно понимать этот язык за прошедшие недели. Этот спор длится уже 20 минут: Чо не любит животных, но Хён добрая душа. Ему бы позаботиться о разбитой губе и подбитой скуле. Сан У трёт глаза. Хрен с этим всем. Он идёт в ветаптеку, а по возвращению пытается обработать раны не отрывающемуся от еды псу. Старший подкидывает куски мяса, и слышится его тихий смех. Если Чо будет это слышать каждый день, то пускай блохосборник остаётся. Но звук звучит ещё 2 дня. Утром Сан У сонно трёт глаза и плетётся из одинокой постели на кухню. В коридоре он встречает лежащего Ги Хуна, что уткнулся в холку спящего щенка. Только проснувшийся коротко улыбается и идёт готовить завтрак. Всё время что-то теребит его сознание, заставляя раздражаться. Разложив омлет по тарелкам, до него доходит. Тишина. Он опасливо переставляет ноги в коридор. С глаз Хёна катятся слёзы, на безэмоциональном лице – это слишком. Сан У опускает глаза. Глаза пса открыты и остекленели, он не двигается. А вот под рукой Ги Хуна маленькое пузико ходит ходуном, с разных сторон образуя комки, которые быстро расходятся и появляются в другом месте. *** Спустя месяц в ночи проносится вопль. Ги Хун мечется по кровати, чуть ли не разрывая пальцами тонкие простыни, глаза бегают по сторонам. Сан У пытается говорить, пригвоздив его к кровати, но Сон продолжает вопить, тогда Чо прижимает его к себе, не давая вырваться, крики превращаются в заглушенный плечом младшего вой. — Почему ты меня бросил? Почему ушёл? Зачем? – звучат всхлипы. — Это просто магазин, Хён. Ги Хун недоверчиво, с обидой глядит на Сан У и, разочарованно прикрыв глаза, укладывается тому на грудь. Чо нежно гладит спину, даруя покой. Ги Хун вздрагивает от каждого невесомого касания. *** Сан У выдерживает 3 недели почти непрерывного секса на всевозможных поверхностях. В итоге, он покупает старшему спицы для вязания. Целую неделю нитки связываются вместе, всё больше напоминая шарф, в глазах Хёна огнём горит интерес напополам с энтузиазмом, следующие семь дней тлеет отвращение, но тот стоически старается закончить шарф. Также Ги Хун пытается заниматься гимнастикой. Несколько дней он делает приседания, планку, выпады, на что Сан У с удовольствием смотрит. Хён может отжаться 20 раз, и Чо гордо смотрит на человека, пытающегося преодолеть свою болезнь. А потом Сон делает 3 отжимания с трудом и с размаху падает лицом в пол, продолжая лежать на нём и рыдать. Чо старается не смотреть разочарованно, укрывает пледом, и ложится сбоку, приобнимая. Он так устал. Сон начинает готовить и получается вкуснее, чем у Сан У. Кажется, это успокаивает старшего, на что Чо только косится. Он рад, конечно, но мясницкий нож, примеряющийся к запястью, лишний. Впрочем, именно такое опасное увлечение сохраняется Хёном. Во всяком случае, он уже не смотрит неотрывно в потолок, и ему больше не надо напоминать, сходить хотя бы в туалет. *** Сан У старается унять подскочивший до прединфарктного состояния пульс, когда кто-то с размаху запрыгивает на него в кромешной тьме. Ещё минуту назад он был в блаженной одури сна, а теперь смотрит в сумасшедшие глаза напротив и закапывает панику поглубже. Ги Хун тянет его имя, облизывает, как леденец, вцепляется в его плечи, наклоняется близко-близко, отчего в нос бьёт запах табака. — Я придумал, - раздаётся восторженный шёпот. Старший берёт в руки лицо Сан У и прижимается лоб к лбу. - Я всегда так хотел прыгнуть с парашютом! — А парашют прилагаться будет? Хён заливисто смеётся над шуткой. Только это не шутка. Сан У уточняет полностью серьёзно. Чо договаривается следующем утром о поездке на вертолёте с инструктором. Ближайшие места через 5 дней. Весь день Хён бродит потерянно, но его легко включить в диалог, тогда он улыбается и шутит. Младший всё равно чувствует, что что-то не так. На второй день он напрочь отказывается есть, но Сан У заставляет. Ему приходится поглаживать спину опоржняющего желудок Ги Хуна. А ночью он идёт успокаивать кричащего от кошмаров Сона. Третьим днём Сан У не может даже в туалет сходить в одиночестве, старший намертво приклеился к нему и не отходит дальше, чем на полшага. В целом, есть большой плюс, Сон, наконец, полноценно поел, принял ванну и даже прогулялся. Правда, сон обошёл стороной Чо. Всю ночь напролёт он гладил волосы Ги Хуна, тот вцепился всеми конечностями и не ослаблял хватку всю ночь, стоило попытаться что-нибудь с этим сделать, как тот сразу же открывал глаза и пристально смотрел в ответ. Чёрт с ним, пусть хоть один из них выспится. В четвертый день Сон выбирал самый дальний угол от Чо и сидел в нём, кажется, он медитировал. Сан У с удовольствием сказал бы точно, но как только расстояние сокращалось до минимума, при котором можно было что-то увидеть, Ги Хун сбегал. Ночью же он спокойно пришёл и обнял со спины, уткнувшись в шею произнёс о том, что устал. — От чего? – уточнил Сан У. — От себя. Я, мне кажется, хочу прыгнуть с парашютом, но как только представляю, что буду не один, все силы уходят. Я не хочу видеть этих людей, – Сон почти что плачет, кажется, это действительно его задевает. — Я видел инструктора, думаю, что он приятный человек, – пытается успокоить Чо. Сон лишь усмехается: — Я тоже его видел и думаю тоже самое. У него очень добрые глаза и располагающая улыбка. Но смотря на него меня тошнит. Пятый день начинается с почти плачущего Хёна. Младший, сочувственно глядя на него, предлагает никуда не ехать. — Но я хочу! – вскрикивает Ги Хун. – Точно. Хочу. Глаза его бегают по столу, а плечи сжимаются. В вертолёте Хён радостно общается с инструктором, весело лыбясь. Он упорно избегает даже нечаянного прикосновения к себе, а когда всё же соприкасается плечами, то вжимает всю руку в тело и уклоняется в другую сторону, глаза его стекленеют. Прыжок проходит вполне хорошо. Ги Хун прыгает и бегает, как заведённый, всю дорогу до дома. Сан У тоже хочет коснуться жизни, но Хён быстро перебегает с места на место. Он ходит и светится ещё около 3 дней. Только для того, чтобы Чо нашёл его, сжавшегося в комок, утром в постели, отчаянно мотающего головой на любое предложение: ни еды, ни воды, ни встать с кровати. Сан У просто оставляет его там. На следующее утро старший, неразговорчивый, но сговорчивый, спокойно выполняет все действия, заданные ему, чему Сан У радуется, хотя и раздражается, хороня это чувство глубоко в себе. Но действительно ли ему стоит напоминать о таких действиях, как поесть и причесаться, взрослому человеку? Видимо, да. Через пару дней Хён приходит к курящему Чо на улицу. Сан У сидит в позе лотоса, прислонившись к стене, чем и пользуется старший, кладя свою многострадальную голову на чужое колено. — Я должен спросить "как мы дошли до такого?" – острит Сан У, вспоминая моменты из мелодрам. — Ты должен заткнуться и остаться со мной, – едва слышно отвечают ему. Сан У проглатывает пустоту внутри: — Я всегда буду с тобой, Хён. *** В квартире стоит щиплющий глаза запах гари. Сан У читает книгу в противогазе, но даже открытое окно не спасает, его глаза всё равно слезятся. Как и у виновника данной ситуации. Ги Хун твёрдо решил приготовить какое-то сложное блюдо. Младший не препятствует. Понимание, что это фаза активности, и её лучше не прерывать, пришло уже давно. Так можно сделать вид, что всё в порядке, что Ги Хун не ведёт постоянную борьбу с самим собой, а всего лишь творит какую-то чепуху, как обычно. Слышится стук неудавшегося блюда о стенки мусорки. Пятнадцатый раз за сегодня. — Ги Хун, может, приготовить что-нибудь проще? Сейчас последует ударная волна негодования, но есть шанс, что Сон прислушается. Ещё через десяток испорченных десертов. Помощь старшему не предлагается. Когда тебя послали в жёсткой форме пять раз подряд, даже идиот поймёт, что, скорее всего, она всё же не нужна. В этот раз Ги Хун не прислушивается к Сан У, но еда наконец получается. Сомнительно, но что-то выходит. Непропечённое внутри, с коричневой корочкой по краям, но Чо ест и хвалит, как минимум, потому что в противном случае их дом объявят местом чрезвычайной опасности из-за количества едкого газа, и как максимум, он не хочет, чтобы старший трепал себе ещё больше нервы, пытаясь довести свою стряпню до совершенства. Хён слабо улыбается, но в глазах его благодарность, разумеется, он понимает, что то, что он приготовил, не тянет и на один балл хотя бы из одного. Но Сан У выглядит действительно довольным и пытающимся его утешить, что он просто сдаётся. Следующую неделю Ги Хун почти не покидает кухню, запах гари присутствует, но он почти выветрился. Он готовит любой рецепт, что ему попадается: из русской кухни, китайской, шведской, даже суши умудрился сотворить, хотя это ещё куда ни шло в сравнении со страшным холодцом. Сан У даже ложку не съел, струхнул, признаётся. Кажется, за эти дни он набирает несколько лишних фунтов. Что самое интересное, Ги Хун наоборот, тощеет на глазах. Приходится как с маленьким ребёнком садиться, набрав полную тарелку, и каждые пять секунд напоминать, чтоб подносил ложку ко рту, прожёвывал и сглатывал то, что там уже есть. К концу недели страсть к готовке утихает, и Сан У знающий, о лечебных свойствах спорта, начинает таскать Хёна на пробежки. Тот всем видом показывает, что это худшее, что случалось за всю историю существования человечества, но позволяет. Чо видит, что Ги Хуну нравится процесс, нравится играющая музыка в наушниках, и ветер, треплющий пряди волос. Даже холодный душ – тоже полезное дело, что завлекает старшего. От этого убедить его на пробежку не становится легче. Но Сан У с завидным упорством тянет сопротивляющуюся тушу сначала на улицу, а потом с трудом уговаривает вернуться обратно в дом. Хоть под ледяной душ он бежит самостоятельно, да и младшего тянет за собой, строя брошенную мордашку. Пробежки приживаются, скорее из-за твердолобости Чо, нежели чего-то другого. Но терапевтический эффект и вправду имеется. Ги Хун опять начинает выполнять базовые вещи, необходимые для того, чтобы его организм функционировал и, хотя бы, оставался на той же ступени разрушенности. Это больше, чем ожидал младший. Также теперь везде валяются разрисованные листы бумаги. Сан У правда может назвать некоторые из них - шедеврами. Нет, некоторые вещи были кривыми и совсем не симметричными, там, где должна была быть анатомия, была её пародия. Но Чо никогда не считал красивый фантик лучше начинки. А начинка у картин старшего была, она проникала в душу, разъедая её, оставляла пустое пространство, что заполнялось тошнотой и горечью. Избранным у Сан У был рисунок леса, он выглядел мило: озеро, огибаемое песком, начинающаяся прямо за ним трава, пара деревьев на переднем плане, много стволов и листьев, невнятная какофония леса на заднем, причудливые, ползущие от одного края листа к другому, облака. Эта картина заполняла душу тоской, настолько сильной, что глаза сами слезились. Младший повесил её в рамку напротив своей кровати. На некоторых листах были надписи, и если бы к ним зачем-то зашёл психолог, то Ги Хуну пришлось бы называть домом психлечебницу. "МЁРТВМЁРТВМЁРТВ", "ВСЁ ЛОЖЬ", "ЭТО НЕ ПРАВДА", "ОДИН ЧЕЛОВЕК ПРОТИВ СЕБЯ САМОГО": почерк был попыткой на каллиграфию, но довольно неплохой, после того, как Хён разрисовывал таким образом 3-7 листов, то казался опустошённым, но в нём на следующее утро обнаруживалась капля жизни. Сан У надеялся, что когда-нибудь это сольётся в океан. Также, он замечал, что Ги Хун начал петь. Во всяком случае, это должно было быть так, если бы у хёна был поставлен голос. Или присутствовал слух. Иногда он начисто переставал разговаривать, а потом сидел и до хрипа орал песни. Если ему от этого легче, Сан У готов смириться. Ну. Пока не надоело. А надоело очень скоро. Именно поэтому они сейчас сидели вместе и повторяли невнятные звуки за иностранкой. Чо убеждал друга с уверенной улыбкой на лице, что это достаточно действенный метод, но в душе его царило полное неверие. А потом Сон рассмеялся. И младший попросту забил на цель, наслаждаясь моментом. Чего Сан У не ожидал, так это долбанную гуашь в руках своего Хёна. Щенячий взгляд был намертво приклеен к его лицу, видимо, с рождения, потому начал игнорироваться через пару месяцев после знакомства. — Сан У, ты ведь тоже этого хочешь, – приподняв брови, скептически произнёс маляр. Нет. Не хотел. Ну, возможно, и хотел. Но Чо надо было, как максимум, подумать. И, как минимум, стоило его предупредить. Потому он просто уставился на краску. Иногда лучшее действие – бездействие. Но шило в заднице Хёна никогда так не думало, а потому на него продолжали словесно нападать, уговаривая. Возможно, проблема была в том, что Сан У просто не понимал, что от него хотят. Нет, то что полапать его голого, пачкая токсичным веществом, это было понятно. Но, просто... Что? — Хорошо, – наконец, вымученно соглашается Чо. Он не думает, что у него вообще был выбор, скорее, его просто вынудили. Но, как оказалось, это довольно занимательно. Что-то холодное и липкое касается твоей кожи, это было противно, а после оно согревается, и это странно блаженные ощущение, как будто душа вне тела, в какой-то внеземной оболочке, в потом всё застывает, сковывая движения и уже становится мегапротивно. Но время этой экзекуции восполнили сжимающейся рукой на члене, и горячими губами на шее. Сан У даже был бы не против повторить. После бодиарта состояние Ги Хуна начало идти на подъём. Как будто его оставили с ошмётками после камнедробилки вместо ног, переломанными в возможных и невозможных местах руками, да ещё и без глаз. Но состояние упорно продолжала карабкаться на гору "психика адекватного человека", игнорируя таблички на каждые 10 сантиметров "Ги Хуну вход воспрещён". Да. Жизнь начинала налаживаться, подумал Сан У, прислоняясь головой к виску смеющегося Сона, пока по телевизору шла какая-то дешёвая комедия.