2. Raise your glasses over your heads

- Отношения, может, и одни, но я же все равно никогда не думал о парнях, – Сонхва смотрел то в бокал, то на свои руки, куда угодно, но не на Хёнджина. – Нет, я ничего не имею против, но это как не со мной. Это все из другой, чужой жизни, пусть даже сейчас к таким отношениям относятся все спокойнее. Но я – я действительно никогда даже подумать о таком не мог. Ты считаешь, это так странно, что я с трудом признаюсь в этом самому себе? Может быть, Хёнджину и нормально – любить парня, целовать его. Но для Сонхва это проблема, действительно проблема, потому что в его голове никогда такого не было, даже сейчас он с трудом принимает, что это нормально. Даже тогда, когда уже знает, уже чувствует, что действительно любит... Но это все так... - Если это настоящие чувства, то еще отвратительнее чувствовать себя полным идиотом, – и это обязательно надо запить. Где там уже эта доставка? Или они сидят всего ничего? Во времени Сонхва, конечно же, потерялся. – Ведь получается, что я его обидел. Ничего не замечал, тупил, наверное, и вопросы какие-то не те задавал, и вообще. Я ведь действительно... – он вспоминал слова и руки Сана, вспоминал свои слова. – Я идиот. И вел себя совсем по-идиотски. Только от этого еще хуже – если поверить в то, что ты говоришь, в то, что у него просто нет связи, он так и остался в уверенности, что не нужен мне. Точнее, что нужен, но не так. Говорить было сложно, Сонхва слишком задавил в себе чувства и эмоции, чтобы нормально проговаривать это вслух. Казалось, если бы даже он не начал пить, он бы все равно смог рассказать – и точно так же невнятно и странно. Алкоголь просто помог развязать язык. А еще хотелось плакать. Отвратительно, в кого он превратился. - Я тебе верю, – но все еще смотреть в глаза было сложно. – Только все равно не понимаю. А он – он удивительный, знаешь. С ним по-настоящему интересно, хотя он действительно другой и про другое. Может быть, и поэтому тоже. Но я не чувствовал ничего из "другого круга" – мне действительно было интересно. И нам как-то всегда было, о чем поговорить. А еще он действительно хотел потом жить в Париже. Поступить в кулинарную школу. Только бы он был жив... И тогда, возможно, Сонхва его найдет – в 2018-ом, да? Сан говорил про полтора года...

***

- Я тоже не думал, Сонхва. О таких вещах не думают. Это же чувства. Они просто приходят – тогда о них и узнаешь, – вздохнул Хёнджин. – Да, для меня такие отношения – осознанный выбор, я искал их, но чувства... Я ведь не знал, смогу ли я. Никто не знает, пока не влюбится. Но тебе-то уже точно сомневаться поздно. Видел бы ты себя сейчас... И слышал бы собственные интонации, да. Когда он говорил о Сане, он преображался, и вряд ли это работало так только сегодня, только сейчас – дело ведь не в коньяке, хотя с ним и проще говорить о таких вещах. - Да, скорее всего. Раз ему пришлось объяснять такие вещи... Но он смелый, все равно ведь обнимал тебя, – Хёнджин грустно улыбнулся, попытавшись все это представить. Было обидно и за друга, и за его неслучившуюся любовь, и за этого парня, который уехал ни с чем и пропал. Только бы выжил! – Я бы не решился, честно. Не смог бы обнимать человека, который не понимает, зачем это мне, зачем это ему. А он все равно обнимал и так смотрел при этом... Знаешь, мне кажется, если у него действительно какие-то проблемы, потом он все-таки будет тебя искать. Ну, похоже на то. Хорошо, что ты хотя бы давался ему в руки. Ты сам-то хоть иногда обнимал его? Был у него шанс поверить, что это не безнадежно? Ну хоть что-то? Хёнджин покачал головой и погладил Этьена по плечу, пытаясь хоть как-то поддержать в такой странный и тяжелый для него момент. Только чем тут поможешь? Прямо сейчас ведь и правда ничего нельзя сделать. Но если они все-таки встретятся, Сонхва хотя бы будет понимать, что происходит. Наверное. Может быть, сможет позволить этим чувствам расти. Не оттолкнет больше так отчаянно влюбившегося в него парня. Если тот, конечно, не найдет за это время утешение в чьих-то еще объятиях – в это легко было поверить, желающих утешить такого красавчика уж наверняка будет более чем достаточно, а если он совсем отчаялся... И правда может быть поздно. - А он не говорил, в какую именно кулинарную школу? Можно же, наверное, найти где-то списки зачисленных, не знаю... Что-то такое должно быть, – Хёнджин задумчиво посмотрел на часы – ну где там доставка? Напьются же... – Даже если он сменил имя, вряд ли туда поступают толпы корейцев, можно будет проверить каждого. Как думаешь? Но в дверь наконец-то позвонили, и он отошел, чтобы получить долгожданную еду.

***

- Это какое-то особенно извращенное умение – влюбиться в человека, потеряв его. И мне страшно. Очень страшно. Я... Да, ему было страшно – и еще тяжелее было говорить об этом вслух. Только теперь, начав, он уже не мог остановиться и замолчать, как будто прорвало, разорвалось, лопнуло, и теперь никак не удержать и никак не закрыть эту боль. - Я не помню, чтобы с Люсиль было так, – он все-таки поднял глаза, и они были совсем больные. – А ведь я ее любил. Или обманывал себя? Обманываю сейчас? Что вообще происходит? Вопросы – и все равно, кому их задавать. Себе, Хёнджину, мирозданию... Сонхва задает их – и почти сразу забывает, его уже почти трясет, потому что слишком долго боялся, слишком долго сдерживался. Он смотрит на бутылку и удивляется – когда она закончилась? Почему он не помнит? Встать, дойти до соседней комнаты и взять новую, пока Хёнджин забирает еду – наконец-то привезли, наконец-то, только Сонхва совсем не хочет есть. Просто есть надо, так правильнее, но если бы он помнил, что заказывали... - Я не знаю. Сейчас мне кажется, что все, что я делал – ужасно, что я отталкивал его, – но в то же время Этьен понимал, что сейчас в нем говорит уже истерика. Мужчины не плачут, да? Кто сказал? – Надеюсь, он все же приедет поступать. И появится раньше. Хотя бы как-то. Хотя бы в сети. Только вряд ли я буду ему нужен через столько времени. Зачем? Кто я, чтобы помнить обо мне несколько лет? Человек, который ничего не понял? Отвратительно.

***

- Почему ты так уверен, что это случилось только после того, как он потерялся? – спросил Хёнджин. – Может, ты и боялся этих чувств, но позволял же все-таки ему обнимать тебя. Не оттолкнул окончательно. Значит, тебе все-таки этого тоже хотелось. Тебе ведь было хорошо с ним, да? То, что ты не сумел разобраться тогда в своих чувствах, еще не значит, что он совсем ничего не увидел, понимаешь? У него должна была быть хоть какая-то надежда, не из чистого же упрямства он все время тебя обнимал... Если бы ему просто крышу снесло, одними объятиями он не ограничился бы, а так... Думаю, что-то он все-таки видел, раз не отступил, но и торопиться не стал. Постарайся вспомнить, пожалуйста, просто подумай еще раз: что между вами было особенного? Самого важного? Конечно, Сонхва страшно. Кому угодно было бы страшно вот так расковыривать и без того долго болевшее сердце. И Хёнджину сейчас тоже было страшно: вдруг все-таки не получится, вдруг все уже закончилось, толком не начавшись, и он только зря дает другу надежду? Может быть, этот Сан действительно погиб. Или нашел кого-то, кто смотрит на него так же, как он смотрел на Сонхва. - Не было, потому что Люсиль другая. И ты тогда был другим, – коньяка осталось слишком мало, но у Сонхва вроде были какие-то запасы – ну или Хёнджину хочется в это верить, потому что выпить еще просто необходимо. Еще, еще, очень много еще... Потом они отвлекаются, чтобы разложить еду и разлить выпивку – еще одна бутылка действительно нашлась, и это очень хорошо, это их лекарство на этот вечер. - Не может быть, чтобы все было ужасно, – Хёнджин сжал плечо Сонхва и слегка встряхнул его. – Иначе бы он перестал разговаривать с тобой сразу после отъезда. Может, ты его и обидел, но не настолько, чтобы он от тебя отвернулся, ты же сам знаешь... Может ты уже после успел сказать что-то не то? Но даже если так, если он найдется, еще можно будет что-то исправить. Поговорить, попросить прощения, как-то объясниться! Я не верю, что человек, который смотрел на тебя так, откажется тебя выслушать. Это все ерунда, если он жив и найдется, это все решаемо, можно будет попытаться. Только бы он не пытался забыть тебя, встречаясь с кем-то еще. Это единственное, что может действовать помешать. Но ты должен быть к этому готов. Сам понимаешь... Он слишком красивый, чтобы никто не попытался его утешить. Но даже так... Сонхва, если это настоящее, если эти чувства будут жить в вас обоих, все как-нибудь наладится. Может, не сразу, но... Если это то, что нужно вам обоим, у вас получится. Я верю в это. Ну он же... Я правда не видел, чтобы так смотрели. Ему, наверное, без тебя очень плохо. Вряд ли он помнит тебя как человека, который ничего не понял. Расскажи что-то еще, что сможешь. Я хочу хоть немного представлять его. Может, придет в голову что-нибудь еще. Но ты должен поужинать, хорошо? Давай. У нас тут что-то вкусное. Он потрепал Сонхва по волосам и слабо улыбнулся ему – его уже и самого развозило от такого накала эмоций и того, что другу было настолько плохо, он захлебывался в чужой боли, но еще пытался удержать на плаву их обоих. - Мы что-то придумаем, обещаю, – проговорил он, поймав взгляд Этьена. – Обязательно. Это будет сложно, но мы хоть что-нибудь сделаем, попытаемся найти его. Чтобы у ваших чувств был шанс. Хотя бы самый маленький.

***

Это было слишком больно и сложно – вспоминать вслух подробности той недели. Это было совершенно невозможно, потому что как можно говорить вслух о том, о чем тяжело даже думать, что кажется таким единственно нужным сейчас? Но алкоголь действительно помогал. И Сонхва говорил и говорил, рассказывал, перескакивая с одного на другое, путаясь в словах и чувствах, но говорил. И о том, что было, и о том, что чувствовал, чего хотел и что себе запрещал. О том, что успели и о том, что хотели отложить на будущее. О том, что он хотел подняться с Реми на колесе обозрения высоко-высоко, хотя и боялся этого. О том, как полюбила Сана Жозефина. О том, как иногда стоял в дверях, наблюдая за лицом спящего парня. О том, что еще в первый же день жалел о том, что перед ним – не девушка, в которую можно было бы влюбиться, а потом уже и не думал о девушке. О том, что с тех пор он не может есть булочки. Никакие, совсем, а особенно с маком. Хорошо, что мама их сейчас не печет и что он не бывает у родителей. Потому что теперь это слишком личное. О том, что Сан хотел котенка... Обо всем. Обо всем, что смог сказать. Он не замечал, что ест и что пьет, это было где-то далеко. Не помнил даже, что уже сказал, а потому часто повторялся. И хотя понимал, что Сан не должен помнить о нем несколько лет, думал, что готов ко всему, лишь бы он был жив. А если с кем-то другим... Об этом пока не стоило думать. Потому что Сонхва был готов бороться, но не разрушать счастье... любимого человека. Почему это звучит так обреченно, он тоже не знал. Потом он, кажется, просто уткнулся в плечо Хёнджина и молчал, потому что говорить уже не мог. Но это не точно – позже Сонхва не мог вспомнить подробности этого вечера. Но все-таки друг был прав – после того, как он рассказал, стало легче. Хотя бы немного, но теперь можно было сосредоточиться на работе и не казаться каким-то несвежим зомби на встречах. И уже это было немало.