Армейский ремень

Цепляешься ледяными пальцами за косяк межкомнатной и мутными от слёз глазами всматриваешься в тёмный коридор маленькой, советской квартиры. Спустя семь лет вашего с мужем едва ли счастливого брака, ты всё знаешь заранее — Что должна самостоятельно думать о семейном быте, готовить ужин, убирать в квартире, следить за оценками сына, помогать ему с домашней работой, не забывать покупать мужу водку и маленькой дочке молоко. Что не должна уставать, рыдать при муже, просить его о милосердии и любви. Сейчас ты со страхом ты ждёшь собственного палача — отца твоего ангельски-светлого сына, которого ты так любишь, что прячешь от него всё. Тебе очень больно от того, что твоего мужа настолько сильно волнует, что скажут о вас чужие люди, и совсем не волнует, что чувствуешь ты или что подумает твой сын, когда узнает, как его собственный «добрый» папа учил жену быть хорошей и внимательной матерью для его детей. Здесь только ты делаешь хоть что-то для того, чтобы твои дети этого не знали. Ты наивно убеждаешь себя, что никто в пятиэтажке этого не знает, но на самом деле ваша пожилая соседка удобрена опытом семейной жизни посильнее тебя, поэтому она прекрасно понимает, почему ты с дрожью в голосе просишь её забрать к себе твоих детей на пару часов. Она знает, почему у тебя трясутся руки, когда ты вкладываешь ладонь сына в её руку и отдаёшь ей совсем малышку дочь, глотая слёзы. Но ты врёшь себе, что она ничего не замечает. Оправдываешь свою наивность тем, что муж ни разу не бил тебя по лицу, а значит видимых для чужих глаз следов никогда и не оставалось. От этих мыслей тебя отвлекает звон ключей из-за закрытой двери, и ты пытаешься убедить себя на жалкие пару секунд, что муж войдёт в квартиру весёлый и добрый, просто-напросто поцелует тебя в висок и ласково спросит, где дети, и что на ужин, но твои мечты сыпятся в пыль, когда ты всё-таки видишь его. — Милый… — Начинаешь ты и тут же решаешь замолчать, понимая, что продолжать страшно. — В угол. — Приказывет он тебе с порогу, не собираясь ничего объяснять. Ты вздрагиваешь и застываешь на месте, не сразу понимая, что любимый муж обращается к тебе. Он, видя, что ты никак не реагируешь, злится ещё сильнее и, делая два шага в твою сторону, больно хватает тебя за плечо, разворачивая лицом к стене, а после тыкает тебя носом в угол, словно маленького провинившегося ребёнка. Ты терпеливо ждёшь того, что будет дальше, вздргивая от каждого шороха за спиной. Слушаешь, как в ванной из крана течёт вода, пока твой муж моет руки с улицы, и мечтаешь, чтобы этот миг не заканчивался, но ничто не вечно. И ты это знаешь. — Я не могу контролировать каждый его шаг… — робко напоминаешь мужу ты, понимая, что ваш Алёшка снова вытворил что-то в школе из-за чего твой муж получил выговор на работе, а ты будешь наказана, — ты же отец, мужчина. Тебя бы он послушал скорее. Ты пытаешься разжалобить мужа, говоря, что ваш сын взрослеет и ему нужен достойный мужской пример для подражания, а не материнские слова. Но твой Ваня — камень. — Дети — твоя ответственность, дорогая, — обрывает тебя муж, и ты мгновенно холодеешь, осознавая по звуку из спальни, какой ремень он ищет в шкафу сейчас, — если ты даже с ними справиться не можешь, мне, наверное, стоит драть тебя почаще и посильнее. Ты в ответ только не сильно бьёшь кулаком в стенку от безысходности, надеясь, что он этого не слышит. Когда твой муж приказывает тебе подойти к нему в спальню, тебе настолько страшно, что ты даже не можешь спросить у него один вопрос. «А почему тебе меня совсем не жаль, Ваня?» Тебя почти не держут ноги, когда ты медленно бредёшь к мужу, хотя расстояние между вами настолько незначительно, что это просто смешно. Его абсолютно равнодушное выражение лица выбивает у тебя землю из-под ног, но выхода нет. Ты замечаешь в его руке жёсткий, армейский ремень, и первая твоя мысль — малодушно сбежать к соседям, спрятаться, но это не поможет. Твой Ваня не успокоится. И дальше будет только хуже. Единственное, что ты делаешь, отчаянно просишь: — Нет, пожалуйста, нет. Не надо… Но он совсем тебя не слышит. Ещё ни один мужчина в мире не услышал женщину, если всё для себя решил. Он снова больно дёргает тебя за руку к кровати, понимая, что сама ты не ляжешь, но ты удивляешь его. Механически, бездумно ты стягиваешь с себя длинную, белую, хлопковую ночнушку через голову, бросая её под ноги между собой и мужем, и глухо падаешь на кровать, помещаясь поперек почти полностью. Твоё абсолютно голое тело мгновенно покрывается мурашками, и ты почти ждёшь, что твой муж начнёт стыдить тебя за распутство, но это его не интересует. Своё, уже порядком заплаканное лицо ты прячешь в сложенных руках, уговаривая себя не закусывать нежную кожу на запястьях от боли, чтобы никто из знакомых завтра точно ни о чём не догадался. Муж щёлкает сложенным вдвое ремнём где-то над тобой, и это настолько противно, громко и жестоко, что ты хочешь умереть. — Но он же и твой сын. — В безысходности в последний раз пытаешься защититься ты. — Но это женская ответственность. Его безразличность к тебе лишь растёт с каждой секундой, поэтому ты даже не споришь, просто-напросто напрягаешься, когда большая ладонь придавливает тебя за поясницу к кровати, лишая воздуха напрочь. Где-то над тобой взлетает тяжёлый ремень в первый раз, но ты даже не вздрагиваешь, когда он оставляет на тебе первую полосу боли. Ваня сразу же бьёт тебя в полную мужскую силу, задерживая ремень на попе на пару секунд, чтобы уж точно отпечаталась красная, взбухшая полоса. Ему некуда торопиться. А ты просто рыдаешь и кричишь, зная, что если ты будешь сдерживаться, муж будет пороть тебя лишь сильнее и дольше, пока тебя не «проймёт» до конца. Армейский, неразношенный ремень больно кусается, оставляя на твоей попе ссадины от необработанных краёв, но твоего мужа это мало волнует. Тебе ужасно обидно, но этого мужу ты не говоришь, позволяя ему безнаказанно бить тебя этим страшным куском натуральной кожи. Твоя единственная защита — боль в горле от рыданий и почти сорванный от крика голос. У твоего Вани устаёт рука, и тогда он ненадолго останавливается, рассматривая проделанную работу. Почти любуясь, как зудящие полосы местами плавно переходят в ярко-синие синяки. Ему это почти нравится. Хотя это его личная тайна. И он в этом никому не признается. Ты надеешься, что с тебя хватит, но муж так не считает. Левой рукой он всё так же вжимает тебя в кровать, лишая тебя даже мысли о том, что это конец. Он всего лишь прерывается на то, чтобы намотать ремень на кулак, освобождая страшную, железную пряжку. Так твой Ваня бил тебя крайне редко, но видимо сегодня ваш Алёшка совсем обнаглел, поэтому тебя ждёт продолжение этого крайне сурового монолога твоего мужа. — Это тебе за то, что перечила мне, любимая, — почти нежно шепчет твой муж тебе на ухо, наклоняясь к твоему лицу. Нет, это не из-за сына. Это за то, что ты посмела заступиться за себя. От этого тебе становится не по себе. Но тебе некогда размышлять на тему семейной жизни, потому что тупая боль от порки резко вытесняется из твоего сознания острой, резкой и внезапно другой, которую тебе причиняет звезда с серпом и молотом на конце ремня любимого мужа. Ты не считаешь количество ударов даже про себя, потому что тебе настолько больно, что совсем уже не интересно. Тебе страшно высчитывать жестокость мужа в синяках от пряжки на своей попе. Ты уже даже не кричишь, и не просишь тебя простить. Ты просто ждёшь, когда ему надоест, когда он решит, что с тебя хватит. Ты готова поклясться, что там было не больше десяти ударов, но у тебя всё равно темнеет в глазах от боли. Ты уверена, что синие отметины от любви мужа будут болезненно сходить следующие недели две. Внезапно он останавливается, бросая ремень на кровать рядом с тобой. Ты глухо слышишь его: — Потом уберёшь. И даже не осознаёшь, что муж ушёл. Не сразу понимаешь, что он про ремень. Тебя трясёт от рыданий следующие пятнадцать минут, и к голове подкатывает такая слабость, что хочется провалиться в сон, но ты не можешь. Встаёшь, через боль натягиваешь на своё ноющее тело ночную рубашку. Пытаешься стереть пальцами слёзы с щёк, но ничего не выходит. С отвращением и диким страхом ты выполняешь приказ мужа, берёшь в руки ненавистный армейский ремень и прячешь в шкаф, но так чтобы его было видно. На всякий случай. Чтобы в следующий раз он не добавил тебе пряжкой ещё и за это. «За попытку спрятать воспитателя». Бредёшь в ванную, избегая мужа. Плещешь себе в лицо холодной водой, заствляя себя успокоиться. Криво улыбаешься. Рассматриваешь в зеркало результат от молчаливого монолога мужа, повернувшись боком и задрав ночнушку. Тебе снова становится тошно, и хочется плакать. А ещё спать. Но нельзя. Тебе нужно идти к соседке. Забирать детей. И никто не должен ничего узнать…