Армейский ремень

Ты слишком долго ищешь в собственном отражении покоя, замечая, что твои плечи всё ещё мелко подрагивают от рыданий, что твой даже муж решает пойти на маленькую уступку тебе. Когда он заглядывает в ванную, ты вздрагиваешь и крепче сжимаешь пальцы на раковине. Ваня игнорирует твои широко раскрытые от страха глаза и твою ощутимую панику от его близости. Он лишь усмехается, когда спрашивает: — Где дети? Ты неопределённо машешь рукой куда-то, намекая на квартиру соседки. Прекрасно отдаёшь себе отчёт, что твой муж в курсе, где могут быть ваши дети в такое время. Он великодушно решает забрать их сам, давая тебе чуть больше времени на прийти в себя. Но это невозможно. Потому что ты отчаянно желаешь выплакаться и уснуть, но тебе ещё предстоит накормить мужа ужином, убрать со стола, проверить домашнюю работу у Алёшки и подогреть молока на ночь для дочки. И только потом ты дойдёшь до кровати, ляжешь под одно одеяло с человеком, который совсем недавно выстегал тебя армейским ремнём без всякого сожаления. Закроешь глаза. И уснёшь. О таком нельзя думать, но сейчас ты хочешь лишь одного — заснуть навсегда. Ты не хочешь жить даже ради детей. Даже когда ты слышишь смех сына и угуканье дочки, которых привёл домой Ваня. Это всё выглядит неподъёмной тяжестью для тебя. Муж считает, что помог тебе достаточно, поэтому вручает малышку в твои трясущиеся руки и идёт на кухню. Ты улыбаешься Майе сквозь вновь навернувшиеся на глаза слёзы, и она хмурится в ответ, понимая в свои два года, что маме плохо. Но тебе не до этого. Разогреваешь ужин, подаёшь его на стол, двигаясь максимально непринуждённо, но через адскую боль. Твой сын абсолютно не замечает, что с тобой что-то не так, а ты понимаешь, что твой муж даже не станет обсуждать с ним его проступок в школе, считая, что наказав тебя он уже выполнил свой долг. Он невозмутимо просит у тебя соль, а ты услужливо подаёшь ему солонку так, словно между вами ничего не было. Остаёшься стоять у окна, сложив руки на груди, и молча смотришь в стенку, изучаешь обоя, пытаешься не плакать. Ты ничего не ешь, потому что тебе кусок не лезет в горло. К счастью, твой муж не унижает тебя ещё больше, не заставляет сесть. — Мам, а что с тобой? — обеспокоенно спрашивает вдруг Алёшка. — Ты не голодная? Звонкий голос сына добивает тебя, и ты теряешь самообладание, когда в слезах выбегаешь из кухни. В маленькой квартире у тебя нигде нет спасения, поэтому ты, не имея другого пути, снова падаешь лицом в кровать и сжимаешь в руках подушку, не сдерживая громкие рыдания. Тебе всё равно, что ты пугаешь сына, который даже не понимает, что произошло. Тебе всё равно на то, что сделает с тобой Ваня за такой спектакль. Ты просто плачешь, хотя от слёз тебе не становится легче, а только наооборот хуже. От страха у тебя не выходит даже заснуть, когда ты слышишь какое-то движение на кухне, шум воды из крана и звон тарелок. Ты не веришь в то, что твой муж и сын помогают тебе с уборкой, однако не встаёшь их проверять. Алёшка сам заглядывает к тебе через некоторое время, сообщая, что твой муж купает малышку, а он, Алёша, потом уложит её спать и сядет за уроки. Ты только киваешь сыну, не имея сил на разговоры. — Я люблю тебя, мам. — С грустью говорит сын, понимая, что никак тебе не поможет. — Я хочу, чтобы твой папа меня любил… хотя бы немножко. Неужели это единственное, что ты можешь сказать своему сыну сейчас? Алёшка уходит, не забирая с собой твою печаль. Но к твоему счастью или несчастью, тебе слышит муж. Он перебрасывается с сыном парой слов на пороге спальни, отдаёт ему сестру, целует их обоих по очереди на ночь. И вы выглядите, как обычная семья, что ты даже начинаешь верить в то, что у вас всё хорошо. И ничего не было. Однако когда ты остаёшься наедине с любимым мужем, то чётко понимаешь, что было. Когда ты слышишь, как скрипит дверца шкафа, едва он её открывает, тебе становится страшно, но ты молчишь, не собираясь больше перечить Ване. Просто-напросто набираешь полные лёгкие воздуха и сжимаешься, когда муж приближается к кровати. Он по-прежнему не говорит, что ему жаль, потому что для него ничего необычного и не произошло. Ведь «он всего лишь воспитал свою собственную жену, как умел, а слёзы это типичное бабское дело, чего тут переживать-то?» Ты тоже молчишь, соглашаясь с ним. Так же, как и он, делаешь вид, что всё нормально. Ведь всё нормально. Ты просто не можешь встать, потому что тебе слишком больно. Ты просто шарахаешься от малейшего движения твоего Вани рядом с тобой. Ты просто плачешь от горькой обиды. Но это всё в порядке вещей. Когда муж задирает тебе ночную рубашку снова, на этот раз самостоятельно оголяя твою попу, ты даже не вздрагиваешь, продолжая утыкаться лицом в постель. Не знаешь, чего ждёшь. Но удивляешься, когда ощущаешь его горячие, осторожные прикосновения к твоей голой кожи. Его мягкие прикосновения, а не жёсткую кожу ремня. Он осторожно втирает детский крем в твои синяки, не зная, как ещё облегчить твою боль, но ты почему-то не ценишь такую заботу, отчего тебе кажется, что ты совсем сходишь с ума. — Я люблю тебя, жена, — внезапно решает сказать тебе Ваня. — Просто женщин иногда приходится наказывать. Ты так отчаянно взывала к его любви сегодня, чтобы сейчас ознавать, что лучше бы твой муж тебе этого не говорил совсем. Потому что от таких жестоких слов становится только тяжелее терпеть. Но к тому времени, когда ты набираешься смелости как-то ему возразить, твой организм совсем истоящается от пережитых эмоций. И ты засыпаешь, глубоко уходя в мир снов. Муж поправляет твою ночнушку, а после накидывает на тебя одеяло, полагая, что раз ты промолчала, значит согласна с ним. Проблема лишь в том, что ему всё равно не жаль. Не жаль наказывать. Не жаль тебя. Ничего не жаль. Он видел, какие следы на тебе оставляла его злость. Он слышал, как ты плакала. Он игнорировал твои крики. Он не сделал ничего, чтобы хотя бы наказать тебя правильно. Ведь твой муж видит правильным только два «правильно» — Что скажут люди? И что никто ничего не должен знать…