Сoldness of your mind

            Лиза всегда прекрасно прятала свою боль. Физическую, моральную: кажется, она с самого рождения скрывала желание плакать, улыбалась, в шутку флиртовала, смеялась и старалась быть лучше везде, пока не выгорела.       Однажды, лет, может, в девятнадцать, когда учеба в университете шла своим чередом, а по заведению шли противные слухи, девушка вдруг поняла, что у нее совсем нет сил. Она лежала в кровати в семь часов утра и слушала, как часы отмечают каждую секунду, и как одна за другой протекали минуты. Глаза, еле открытые, смотрели куда-то сквозь потолок, а мысли не могли собраться в кучу. Все так и бегало туда-сюда, перемешивалось, связывалось и развязывалось в неком хаотичном танце, где не удавалось поймать что-то одно и сосредоточиться хоть на чем-то.       Лиза лежала так, пока не услышала слабый звук, словно что-то вдруг сломалось. Заставив себя повернуть голову, она посмотрела на часы, стоящие на тумбочке и по-прежнему отменяющие секунды. А от края шла маленькая трещинка, разветвляющаяся ближе к середине.       — Ох… — только и произнесла она, ведь на большее не было сил.       Бледной рукой, покрытой мазолями от ручки, которую она с детства неправильно держит, девушка повернула часы числами в стену, чтобы не видеть этой трещины, и вновь погружается в сон под равномерное тикание стрелок.       — Что будешь делать, когда выпустишься?       Вопрос подруги, имя которой Минчи даже не помнила, крутился в голове, создавая воронку и затягивая в себя все подряд. Она нервно щелкала ручкой, нахмурив глаза и пытаясь сосредоточиться на домашнем задании.       — Блять. Да я даже не помню на каком факультете учусь, откуда мне знать?! — вдруг вскрикнула она. Слава небесам, сейчас рядом никого не было. Да и не могло быть… Ведь Лиза была одна. Ее единственный собеседник — зеркало, а лучший друг — кровать.       На первый взгляд, можно было подумать, что она просто ленивая, но будь у Минчи силы, она бы уже свернула горы..! Если бы только были силы… Лиза устала, устала во всех смыслах. Вставать с кровати было все труднее не только из-за колющей боли в районе живота, но и из-за осознания, что придется снова окунуться с головой в учебу, смысла в которой девушка даже не видела.       Что она тут делает?       Зачем она так старается?       Ради чего?       Но проще было просто утонуть в куче заданий и домашней работы, выполнение которой даже не было обязательным пунктом, и вовсе не думать об этом всем. Не оставлять себе даже времени подумать хоть о чем-нибудь.       Только после выпуска она вдохнет полной грудью, откинет голову, устремив взгляд к небу, но снова услышит тихий треск позади себя. На часах пошла вторая трещина, уже с другой стороны, теперь стекло словно было поделено на две половины. Тиканье стрелок эхом отдалось в голове, и на этот раз Лиза улыбнулась, смотря как минуты и часы один за другим сменяли друга друга. Вся ее жизнь заключалась в ожидании скорой смерти, тогда почему бы не позволить себе быть счастливой?       Отвернувшись от часов она побежала навстречу горизонту, вытянула руку и упала в пропасть за пределами собственных мыслей, туда, где воображение могло разгуляться на полную и станцевать танго с счастьем. Мимо пролетали многочисленные события, знакомства, эмоции, пока в голове не возникла острая боль.       Что это?       Почему так больно?       А… Уже не больно.       Темно.       Эй, включите свет!       Тут кто-нибудь есть?       Джинн?.. Альбедо?!.. Кэйа!..       Хоть кто-нибудь…       Почему я одна?       Это же не конец?       Эй, пожалуйста, скажите, что это не конец!       Это не может быть концом!..       Я ведь.! Я едва ли узнала, что такое счастье…       Я не могу так скоро умереть…

***

      Джинн не из тех, кто нарушает закон, но сейчас ей точно светил штраф за превышение скорости.       Она знала, разумеется, она знала, что Лиза не будет жить долго. И она знала, что потеряет ее быстрее, чем хотелось бы. Но это знание так и не подготовило ее к самому моменту, когда надо будет лететь в больницу посреди рабочего дня из-за внезапного звонка врачей. Игнорируя летящие в ее сторону маты водителей, она летела по трассе, не слыша ничего, кроме оглушающего стука собственного сердца. Ладони сильнее, до белых костяшек, сжали руль, а ее взгляд смотрел куда-то сквозь реальный мир. К счастью, водителей в это время немного.       Влетев в больницу, словно ураган, она тут же подбежала к скептически смотрящей на нее девушке у приемной стойки.       — Мне позвонили. Лиза. Лиза Минчи. Как она? С ней все нормально? Пожалуйста, скажите, что с ней все хорошо!       Она не услышала ответа через собственное утяжеленное дыхание и грохот в ушах, все звуки вокруг казались такими далекими, непонятными.       — Джинн Гурнхильд? Вы в порядке? — звуки постепенно собрались в кучу, чтобы Джинн смогла услышать отрывок этой фразы.       — Да… Да, я в порядке. Так как там Лиза?       — Лиза Минчи… Сейчас в весьма слабом, но стабильном состоянии, сейчас идут обследования, где-то через четыре часа мы сможем дать результаты анализов.       Четыре часа. Четыре часа в незнании и страхе потерять любимого человека. И пусть девушка была рада, что ей тут же не сообщили о ее смерти, надежда, смешавшаяся с ожиданием приговора, маячила перед глазами, вызывая ощущение полного бессилия перед будущим.       Джинн привыкла контролировать все в своей жизни. Строгий график, четкое расписание, каждая минута ее жизни была спланирована и осторожно записана в простеньком ежедневнике. Но кое-что она все же не предвидела, и это появление молодой девушки с уставшими глазами в своей жизни.       В тот день, ее вынудили взять короткий отпуск и отдохнуть, что Джинн и сделала, пусть и с неохотой, ведь ее преследовало ощущение упущенного времени. Решив провести время с пользой, взяв пару книг в библиотеке, она застала за работой молодую девушку. Пусть та и улыбалась, ее стеклянный взгляд словно проходил сквозь нее, холодом пронизывая органы и выходя с другой стороны. Эти зеленые глаза, чуть прикрытые, но потерявшие, а может никогда и не имевшие блеск, заставили Гурнхильд вернуться в эту библиотеку и на следующую неделю, а после и на следующую, и так несколько месяцев, пока Лиза наконец не задала тихий вопрос:       — Вы так любите книги? Приходите сюда каждую неделю. Джинн… Гурнхильд? Так? Сложная фамилия.       — А… — блондинка удивилась наконец услышав голос молчаливой библиотекарши. — Да… Да, я люблю книги, они позволяют мне заставлять людей верить в то, что я отдыхаю. — в ответ послышался тихий смех. Этот голос, пусть и был новым и совсем незнакомым, отражался необъяснимым теплом в сердце секретарши.       — А ты у нас трудяжка, получается? Интересно. — легкая заигрывающая улыбка коснулась лица незнакомки, когда та оперлась локтем о стойку.       — А как мне обращаться к вам? — несмотря на поведение шатенки, Джинн старалась держаться гордо и делать вид, что ее щеки вовсе не загорелись от этого прищуренного взгляда и явно флиртующего тона обычно тихой девушки.       — Ох, точно, я совсем забыла про бейджик! Я Лиза. Заходи еще, если будет время, можешь остаться на чашечку чая.       И именно долгие разговоры о прочитанных романах за чашкой хорошо приготовленного чая дадут расцвести первым чувствам между двумя девушками. Через год после их первого полноценного диалога, Лиза переехала в квартиру Джинн, только что получившей повышение до заместителя директора компании и наконец смогла снова вдохнуть полной грудью.       Неприятного бирюзового оттенка стены криво отражали свет жужжащих ламп. Сидения были жутко неудобными, но Джинн не могла думать об этом сейчас. Ее нога отстукивала быстрый ритм по кафелю поликлиники, пока тиканье часов над дверью звенело в ее ушах, перекрывая остальные звуки.       В конце концов, дверь открылась и девушка резко вскочила с места, подбегая к врачу с безразличным взглядом и синяками под глазами. Глаза блондинки, прикованные к мужчине в белом халате, были полны надежды и страха за будущее.       — Вы Джинн Гурнхильд? — в ответ она только кивнула, ожидая хоть каких-то новостей — Лиза Минчи при смерти, ее поджелудочная железа отказала окончательно. Если у нее есть близкие, позвоните им, у вас около получаса чтобы попрощаться. Приношу свои соболезнования. — она уже не слышала конца фразы, мысли ушли куда-то далеко в прошлое, вновь и вновь проигрывая их первый диалог в голове, сердце с грохотом упало в ее груди. С трудом заставив себя успокоиться, она взяла телефон и набрала Альбедо, зная, что он был близким другом ее любимой.       — Лиза при смерти.       Это звучало словно приговор для обоих, нет, для всех троих. Кэйа не сразу поверил в только что услышанные через чужую трубку телефона слова, а Альбедо тут же бросился к выходу, совсем забыв про пальто и ключи. Через десять минут они уже стояли на пороге больницы, стараясь отдышаться и осознать, почему они здесь находятся.       Атмосфера этого места тяжелым грузом давила на плечи, пока слова Джинн то и дело проигрывались в голове.       «Лиза при смерти.»       Эти слова имели смысл и логику, фразу было легко понять, но отчего-то она казалась нереальной для обоих.       Тогда выходит, что это последний раз, когда они ее видят?       Звучит так глупо и странно, как будто слова были на другом языке.       Джинн держала свою любимую за руку, прижимая ее ладонь ко лбу, вовсе не желая вот так с ней расставаться, пока Кэйа широко раскрытыми глазами смотрел на умирающую подругу, с которой они были знакомы всего пару месяцев. Но даже этого было достаточно, чтобы увидеть друг во друге что-то близкое, эти двое были словно платонические соулмейты, они могли без слов обменяться эмоциями по поводу чьей-то внешности, кинув друг другу всего пару взглядов, а после разразившись смехом. Им было необязательно говорить, чтобы понять чувства друг друга, и это было ощущение, которого не хватало обоим всю их жизнь и которое у обоих так быстро забрали, так и не дав вдоволь им насладиться. От такой несправедливости хотелось кричать и плакать, обвиняя все и всех вокруг, чтобы даже Бог услышал и понял свою ошибку. Хотелось прийти к нему и врезать по его лицу, а потом упасть на колени и плакать, плакать, плакать… Но отчего-то выходило только молча смотреть на койку тяжелым взглядом, борясь с желанием отвести глаза.       Одна вещь в этой палате вызывала вопросы, ведь обычно их не вешают над кроватью пациента, и то были явно старые часы с громкими стрелками. Все то время, что Кэйа и Джинн мысленно проклинали этот день, Альбедо молча наблюдал за неравномерными движениями поломанных часов, которые, кажется, кроме него никто и не замечал особо, но для него эти стрелки словно отсчитывали секунды до неизбежного, пока те наконец не остановились с громким треском, и в тот же момент четвертое дыхание в комнате резко стихло. Оставив после себя безнадежную звенящую тишину, вернувшую всех в реальность и заставив их все же признать действительность.       Действительность, где Лизы более не было в живых.

***

      — Тебе не грустно?       — А должно?       — Твоя давняя подруга только что погибла.       — Я знаю.       — Тебе не грустно?       — Я не знаю.       — Альбедо.       — Да?       — Альбедо, тебе не грустно?       — Я не знаю… Я не знаю!       — Альбедо, тебе не грустно?       — Хватит! Я не знаю! Хватит у меня это спрашивать! Замолчи! Замолчи уже!       — Альбедо, тебе не грустно?       — Замолчи!       Громкий вдох раздался в темной комнате, где только что проснулся Альбедо. Его дыхание сбилось, словно он только что пробежал несколько марафонов, а мысли крутились в безобразном хаотичном рое, где ничего не было понятно.       Он и сам не понимал, отчего сжал футболку с той стороны, где должно быть сердце, но холодные мурашки то и дело пробегали по его телу, пока рядом сопел, нахмурив брови, Альберих, на лицо которого сквозь незакрытое шторами окно падал лунный свет. Вскоре Крайдепринц успокоил свое дыхание и уставшими глазами уставился на спящего рядом парня, после чего обнял его со спины и вновь постарался уснуть, вдыхая запах фиалкового мыла на шее Кэйи.       Он, кажется, не чувствовал ничего по поводу смерти Лизы и это пугало. Пугало так, что ладони потели, а голова тяжелела. Но на утро он об этом не вспомнит.