Сoldness of your mind

      Отчего-то было холодно. На теплой кухне в слабом свете уличных фонарей холод шел изнутри, из самых глубоких уголков фарфорового сердца. В квартире стояла мертвая тишина, такая, что можно было слышать даже чужое дыхание в соседней комнате и треск снега за окном.       Кофе уже давно остыл в холодных руках Альбедо, смотрящего в никуда задумчивым взглядом. Солнце снаружи даже не думало всходить, а тяжелые веки с трудом оставались открытыми. Зима, все-таки.       Из собственных мыслей его вырвал звук шагов. На кухню молча зашел Кэйа, начав заваривать себе кофе, ничего не говоря парню. Что, в целом, не удивительно: он и сам витал где-то в собственных чувствах и мыслях, отрезавших его от всего остального, а тело, казалось бы, двигалось само по себе, по привычке.       Спустя несколько минут тишины, местами прерываемой гудением турки, Альбедо сказал тихое «Доброе утро», чем заставил Альбериха слегка вздрогнуть. Тот посмотрел на него уставшим взглядом.       — Доброе… — почти шепотом сказал он, вновь поворачиваясь к турке с кофе, который уже почти начал убегать.       И вновь на кухне воцарилась тягучая тишина. Тяжёлая, мертвым грузом падающая даже не на плечи, а сразу на сердце, придавливая его камнем к рёбрам, грозясь их сломать. Никто не знал, что можно сказать этим холодным утром. Говорить об учебе? Будто хоть кто-то из них сейчас мог думать о наступающей сессии. О чем-то совершенно отвлеченном? Нет. Кэйа с трудом сдерживал слезы, которые, казалось, все выплакал вчера вечером. А Альбедо пустым, почти безразличным взглядом, смотрел в окно, за которым в самом низу, словно муравьи, порой ходили люди. Школьники, рабочие… Хотя смотрел ли он на них? Или же смотрел насквозь?       Никто из них и не думал делать что-то в этот день. Альбедо запрется в комнате и будет писать, писать, писать… Он будет писать потрескавшиеся часы, отсчитывающие последние секунды перед неизбежным, пока Кэйа будет тихо лежать на кровати в соседней комнате с открытым окном, не обращая внимания на холодный воздух, который выталкивал все тепло, будто пытаясь заморозить свои слезы, только бы хоть как-то их остановить. Сил не было ни плакать, ни перестать плакать. Хотелось только закрыть глаза и проснуться в мире, где все хорошо, где Лиза жива, где Дилюк принимает его как своего брата, где счастье не будет мимолётным светом, пролетевшим почти мимо.       Из пучины самоуничтожения их обоих выбила Кли, скромно заглядывая в комнату, где лежал Кэйа, прося довести ее до школы. Он пару секунд смотрел на нее пустым взглядом, сидя на кровати, чем заставил девочку опустить глаза и промямлить что-то невнятное. Она знала, что оба жильца этой квартиры сейчас в не лучшем состоянии. И она знала почему, даже если ей никто ничего не говорил: младшая сестра Альбедо была далеко не глупой девочкой. Но собрав все силы в свой маленький кулачок, она улыбнулась так ярко, что даже зимнее солнце уже не было нужно.       — Братец Кэйа, давай быстрее! Я же опоздаю на уроки! — она подбежала к нему и обняла, заставив Альбериха вздрогнуть и удивлённо посмотреть на малышку.       Если бы не принцип, заставляющий его не быть слабым перед ребенком, он бы расплакался прямо здесь и сейчас, но в итоге тепло улыбнулся и потрепал ей волосы.       — Дай собраться и пойдем.       Кли вся засияла и даже прыгнула на месте, после чего оставила братца одного, пока тот переодевается.       Выйдя из комнаты она встала за дверью и опустила свой взгляд в пол. На глаза снова накатывались слезы. Ну что за глупость? Разве они не закончились вчера? Девочка очень любила Лизу. Она часто оставалась у нее в библиотеке и Минчи читала ей книжки, заваривая вкусный чай… Теперь такого не будет? Как с мамой? Маминых блинов тоже больше не будет… Но для ее братьев она должна держаться! Если даже Кли будет плакать, то кто тогда принесет им немножко радости в жизнь?       За дверью послышалось движение и девочка убежала к входной двери, чтобы надеть зимнюю куртку и обуться, после чего, радостно поправляя рюкзак, стала качаться на месте ожидая, Кэйу. И главное - не плакать. Кэйа появился в коридоре вскоре после этого и устало улыбнулся девочке. — Ну что, пошли? — Кли активно закивала и сама открыла ключом дверь.       Кэйа мог только думать, какое же она маленькое сокровище, маленький лучик света среди всего того, что сейчас чувствуют Альбедо и он сам. Он был слеп, но это было девочке только на руку, ведь иначе ее усилиям не было смысла. Ослепленных горем людей проще всего обмануть, даже если это всего лишь маленькая белая ложь, всего лишь маленький спектакль одного актера, что пытается принести немного счастья в это темно-синее утро.       И она сама прекрасно понимала, что должна быть этим лучиком. Только чтобы снова не потерять семью, чтобы не потерять своего брата и того, кого он любит… Ведь она больше всего на свете любила именно этих двоих.       — Поняла, что делать? — красивая девушка вручила конверт девочке и потрепала ее волосы. Она неуверенно кивнула, беспокойно смотря этой девушке прямо в глаза. Та была ее матерью — Вот умничка. Хотя как иначе, ты же всё-таки моя дочь! — девушка посмеялась, словно не собиралась оставить эту самую дочь одну.       Перед тем как уйти в школу, Кли помахала Кэйе своей маленькой ручкой и потерялась в толпе младшеклассников с рюкзаками, вдвое больше них самих.       Помахав в ответ, Альберих вздохнул и ещё немного постоял перед школой, смотря, как школьники заходят в здание. Некоторые явно нервничали, кто-то шел с другом и смеялся, кто-то что-то агрессивно печатал в телефоне… Все были одеты почти одинаково, но при этом оставались совсем разными. В какой-то момент к нему подошла мама одного из детей, которая только что отпустила свое чадо учиться.       — Вы чего-то ждете? Стоите тут, словно потерялись сами или что-то потеряли. — парень от неожиданности вздрогнул и неловко улыбнулся женщине, которая выглядела лет на тридцать.       — Нет-нет… Просто привел младшую сестру своего… Друга. Рано она меня разбудила, а… друг этот вообще был в отключке. — он снова посмеялся, внутренне паникуя, ведь его оправдание хоть и было правдой, почти, совсем не звучало как оная.       — Дружные вы, конечно, раз он тебе свою сестру доверяет. И живете вместе? — женщина улыбнулась.       — Квартиру одному снимать дорого… «Конечно, у Альбедо дешевле, это его квартира…»       — Это, конечно, да. Так еще и цены так взлетели! Вон, вчера, это… Картошку купить хотела я — супчик сделать, а там цена за килограмм, знаешь, на целых пять рублей подскочила! Представляешь мое удивление? Я, конечно, все равно взяла. Ну а что поделаешь? Надо же моему Мишеньке что-то есть… — она посмотрела на время в своём стареньком побитом телефоне и удивленно вскрикнула — Ой! Что-то я совсем заболталась с тобой! Давай там, удачи, и здоровья вашему ребенку! Ну, то есть сестре этой… Друга, так? — Кэйа неловко кивнул, женщина улыбнулась и убежала в спешке к остановке, запрыгивая в закрывающиеся двери автобуса.       Парень проводил ее взглядом и, честно, не знал, что и думать. Ощущение было словно он только что прошел некую проверку, чтобы вступить в клуб мамочек младшеклассников, но в конце-концов он все ещё был технически никем для Кли.       Для Кли, для Дилюка, для своих одногруппников… И порой он даже сомневался, является ли он хоть кем-нибудь для Альбедо. Ведь тот пусть и инициировал порой объятия, мог в шею носом уткнуться во сне, но он никогда не говорил свои чувства вслух, и выражение лица у него было словно замерзшим. Все время спокойное, порой с легкой улыбкой. Такое же фарфоровое, как и в их первую встречу в музыкальном классе. И нет, Кэйа не имел права осуждать его за немногословность, ведь при Кайдепринце и сам позволял себе быть тихим, но разница была в том, что Альбедо был таким всегда. Даже после смерти Лизы, хоть и сложно было судить, ведь прошел всего день.       Альбедо был объективно красив, безусловно. Волосы до плечей ему очень шли, как и прическа, которую он обычно делал. Цвет глаз завораживал и проницал оттенком замерзшей чистой реки. Даже родимое пятно на шее выглядело скорее как метка от божества… Он был красив, но как скульптура в музее или картина ренессанса. Он был красив, но словно не имел души. И эта черта, что безусловно завораживала Кэйу сначала, теперь заставляла его думать, что он влюблён в мертвеца. Мертвеца, от красоты которого уже тошнило. Хотя в какой-то мере он привык к этому, он не уверен, что смог бы любить кого-то другого, ровно как и не был уверен, что смог бы принимать чью-то любовь иначе.       Он не хотел идти сразу домой. Хотя, что он называл домом Кэйа уже и не знал. Квартира Альбедо, в которой становилось так холодно, что пробирало до самого сердца? В маленькой квартирке с продувающими окнами, где зима пробирает особенно глубоко? Или вовсе в тусклой комнатке, где не было видно дневного света, но все было до боли просто, так просто, что порой хотелось вернуться, теперь намеренно отрезав себя от мира.       Альберих и сам не понял, как оказался в этом смутно знакомом дворе. Он не мог вспомнить, отчего сердце так неприятно дрожало при виде этих гнилых окон, в на вид заброшенном здании, но отчего-то ноги сами вели его к одному из подъездов, дверь которого, разумеется, была закрыта. Покачав головой, отгоняя эти нелепые мысли, он уверенным шагом вернулся в квартиру Альбедо, так и не поняв, что он забыл в том дворе и около того подъезда, от которого веяло странно теплым страхом.       Неприятный холодок вязкой массой клеился к ногам и векам, не давая открывать их лишний раз или даже встать с кровати без острой нужды. Единственное тепло в этой комнате исходило от нагретого телом одеяла, но оно лишь усиливало противный контраст температур, словно Кэйа ел снег, запивая тот кипящей водой. Кладя обжигающе холодный лед на ожоги, Альбедо зашел в комнату уже ближе к вечеру.       Он молча лег рядом, спиной к спине, так далеко, как только было возможно уместиться на этой стандартного размера кровати.       Тишина вновь стала давящей. Ее хотелось прервать, но сказать было совсем нечего. Открытое окно, кажется, никому не мешало?       — Какой твой любимый цвет?       Вопрос казался совсем неуместным, разрезая тишину, в которой застыли невыплеснутые эмоции, не нуждавшиеся в том, чтоб их освещали.       — Синий.       А вот ответ вовсе не удивил. Возможно, этот цвет бы прекрасно подошел к этой сцене, если бы ее нужно было изобразить на холсте или в фильме.       — Мой тоже… Значит, что-то ещё есть, а?       Несколько минут тишины прошли словно пара секунд, хотя обычно и происходит наоборот. Ищущий человек всегда найдет, но что он искал он и сам не был уверен.       — О чем ты?       Он знал о чем тот говорил, но вопрос все равно вырвался сам по себе.       — Тут холодно, не находишь?       И речь была вовсе не об окне, которое Кэйа все равно с трудом встал и закрыл, остановившись ненадолго, дабы посмотреть на уже темное небо, на котором из-за уличных фонарей совсем не было видно звезд. И совсем не из-за зимних облаков, так? Проще было винить что-то, что ближе к себе. Например себя или фонари, к тусклому свету которых уже все привыкли.       — Да, есть такое. Особенно рядом с тобой.       — Твоя тишина теплая… — Альбедо перебил его, уже зная, что тот хотел сказать, правда слышать он этого абсолютно не желал, ведь даже у него на душе скребли кошки от собственного неумения возвращать тепло. — Но от моей даже мне становится холодно.       Альберих не стал отрицать. Он не любил врать.       — Я знаю, что не часто это говорю… Но без тебя сегодня было холодно.       И Альбедо даже не приблизился для объятий или вроде того. Он вовсе не говорил о холоде из только что закрывшегося окна. Но без Кэйи, что был в соседней комнате большую часть дня, ему было непривычно одиноко. Не то что он не мог жить без него. Это ощущение скорее похоже на то, словно ты пьешь кофе не из любимой кружки, а из любой другой, или вообще из стакана.       — Не забыл еще, что я люблю тебя? — он наконец повернулся к Кэйе, с какой-то странной, безнадежной улыбкой, а его глаза, как обычно, не выражали ничего.       — Даже от твоего признания в любви холодно… Ты точно умеешь чувствовать? Тебе хотя бы грустно?       — От чего?       — Лиза умерла.       — А, точно…       Он… Забыл. Забыл также, как макароны в списке покупок или как просьбу вынести мусор. Он и не хотел помнить, ведь не мог почувствовать этой самой «грусти», о которой говорил Кэйа. У него словно забрали ручку. Досадно, но вместо ручки всегда можно взять карандаш.       — Если умру я, тоже забудешь?       Он попытался представить. Случайность, простое недоразумение, приведшее к смерти. Но кроме досады от потери карандаша все равно ничего. Хотя… Все же этот карандаш был любимым. Немного досаднее ручки, наверное.       — Почему ты плачешь?       Он плачет? Из-за ручки или же из-за карандаша? А может просто устал. Хотя нет, это больше похоже на безысходность. Безысходность от неумения любить. Кэйа в ответ лишь молча его обнял.       — Не волнуйся ты так, даже если не можешь любить меня так же, как я люблю тебя, я все равно останусь…       И в его улыбке не было ничего кроме странной нужды в чужом присутствии. И не важно даже, мертвое оно или живое, а может быть верны и оба варианта. Ведь он никогда не умел принимать любовь, а Альбедо, который никогда не умел любить, мог только пытаться найти тусклое тепло в другом человеке, чтобы схватиться за него, притворяясь, что оно особенное.