Слепо иду за незнакомцем

— Где мама? — подаёт голос Джисон, стоя возле окна в своей палате и рассматривая поток машин на трассе. — Она ушла готовить еду, — сухо отвечает Хёнджин, сидя на кровати друга, увлечённо листая что-то в телефоне, — сказала, что хочет накормить сына домашней едой спустя столько лет. Завидую, тебе не только самый лучший на свете друг попался, но и заботливая мама. Хан не стал спорить или язвить в ответ на очередное Хёнджиново превозношение самого себя. Да и мама у него любящая, будет ложью говорить об обратном. Но парню от чего-то стало так тревожно после слов друга. Неужели госпожа Хван никогда в жизни не пыталась порадовать родных вкусным обедом или ужином, да что уж там, хотя бы скромным завтраком, что в целом не занимает много времени. Даже если у неё есть веские причины в виде срочных дел для того, чтобы не заниматься готовкой, но всё же, работа не может быть важнее сына. По крайней мере так считает сам Джисон, его, вероятно, так воспитали. Да, госпожа Хван всегда даёт сыну лучшее, дорогое, элитное. У Хёнджина всегда были карманные деньги и брендовые вещи, но иногда у него не было родителей. Их слишком мало. Их заботы и теплоты в жизни парня мизерное количество. Материнских объятий за двадцать лет было так много, что можно с лёгкостью посчитать на пальцах одной руки. Забавно, наверное… Джисон встречался с разными людьми, по началу удивляясь тупости и нелепых действиям, мыслям других, но сейчас смирился, если честно, однако не уверен, что до конца. Всем не угодить, как бы банально это не звучало. У каждого свой мир, свои дела, заботы, мысли и переживания, а что самое главное — у каждого своя истина. Хоть молотком по воздуху, хоть головой об твёрдую дубовую кору — бесполезно доказать или внушить что-то человеку, что верит в другого Бога, слушает слова другого философа, который был воспитан в совершенно иных условиях и обожает луковицы в супе, когда ты их ненавидишь. Вкусы разные — разные люди, воспитание и принципы тоже. «Сложно как-то это всё, даже слишком» — Как там в универе? — меняет тему Хан, осторожно присаживаясь рядом из-за чего кровать немного прогибается под весом. — Будто ты не знаешь как там убого, — кривится от воспоминаний о грозном преподавателе по философии, что посчитал нужным наорать на парня за несколько жалких пропусков и заставить писать чёртов реферат на десять страниц, да не тетрадных, а альбомных огромных листов, чтоб его…молнией шандарахнуло. Будто у Хёнджина есть время на глупые, точнее, важные до мозга костей, рассуждения о бытие, смысле жизни и причине существования матушки-вселенной, ей-богу. Занятся ему, видители, больше нечем, кроме как зубрить цитаты философов и ломать извилины в мозгу, читая какую-то ересь, написанную Кантом (по крайней мере Хван считает то, что писал этот гений без ни полным бредом сивой кобылы). — Я уже и позабыл каково это, если честно, — потупил взгляд Джисон, безэмоционально разглядывая подоконник впереди, на котором видны давние царапины разных размеров. — Иногда я думаю, что лучше бы меня похитили вместо тебя, чтобы не пришлось посещать этот девятый круг Ада. Джисону не понравились такие высказывания друга, поэтому он грозно глянул на него, пытаясь сдержаться, чтобы со всей дури не проехатся рукой по надменному, но такому ухоженному и красивому лицу, пусть и с синяками под глазами, словно под тонкой кожей чёрные дыры поселились и съезжать не собираются. Да и неизвестно от чего они появились: то ли из-за постоянной усталости и бессонницы, вызванной всеми пугающими событиями ранее, похищением Джисона и пресовки со стороны родителей, то ли от самой больничной обстановки, что, хочешь-не-хочешь, давит на сознание и вызывает целую гору мыслей, да даже сожалений по типу «а вдруг, пока я сижу на кровати и спокойно просматриваю недавние новости в ленте, где-то в соседней палате с жизнью прощается какой-то человек, пусть и вовсе неизвестный мне, но проблема в том, что совсем рядом, буквально за спиной, за картонной стеной из тела вытекает чья-то жизнь. Возможно счастливая, возможно и нет, но факт остаётся фактом». Накручивать себя, это профиль Хвана, так уж получилось. — Никогда так не говори, — злится Джисон, ловя ответный взгляд друга, — это не классно, не круто, не весело…совсем не весело. В голове всплывает сырое здание, связанные до покраснений руки, наркодилер с пистолетом, пугающие, громкие выстрелы, страх смерти и он…не самые приятные воспоминания, что должны быть забыты, причём как можно скорее, срочно. — Да ладно, шучу я, — отмахивается тот в ответ, но затем полушёпотом, но так, чтобы его услышали, добавляет: — а может и нет. Хёнджин старался разозлить щекастого ещё сильнее, однако тот, по видимому, всё же не услышал жалкий попыток позаботится, разгоняя смертную скуку, но Джисону, что смотрит на человека в чёрном за дверью через маленькое окошко смертную скуку пинать не приходится, ведь всё его нутро смертный озноб заполняет; жутко, страшно и любопытно, желание сорваться с места и догнать этого до побеления костяшек знакомого человека, если тот вдруг сорвётся на бег, скрываясь за углом в просторном и светлом коридоре. Это он… Неужели явился, нежданно и негаданно, спонтанно и болезненно. Хёнджин убирает хитрый оскал, опуская уголки своих губ, как только замечает растерянно лицо своего друга, что по-прежнему сидит на кровати возле него, но уже вовсе не расслабленно: сжимает одеяло пальцами так крепко, как только это возможно с его слабостью, брови хмурит, уставившись куда-то вперёд, даже поблёскивание в глазах виднеется, словно роса на солнце. Хван следует за Ханом, пытаясь найти причину такой резкой смене эмоций и находит. Парень в чёрной кепке стоит по ту сторону двери, разглядывая Джисона, смотря прямо ему в глаза. Тёмно каштановые волосы падают на лоб, а практически чёрные, бездонные глаза цвета орлиного крыла прожигают и, кажется, тоже не сдерживают выступающую на них влагу. — Кто это? — испуганно шепчет Хван, хватая друга за запястье, чтобы в случае чего рвануть как можно быстрее, сверкая пятками. — Ты его знаешь? — Слишком хорошо, — спустя несколько секунд молчания последовал ответ дрожащим голосом, — лучше бы не знал. — У тебя нет друзей, чёрт, он ведь не друг… — паникует парень, шепча и скуля, мысленно просит этого человека в чёрном убраться за тысячи километров от них прямо в эту минуту. — Нужно звать на помощь, мне кажется, что это он в коридоре ошивался недавно. Джисон не хочет. Тормозит, продолжает молчать и смотреть в глаза знакомые. Он не может прочитать эмоции, намерения, желания. Но одно ясно точно — Минхо не стал бы приходить без причины, рискуя быть раскрытым, стать подозреваемым. — Джисон! — тот начинает трясти парня за руку, проговаривая слова сквозь зубы, пытаясь вернуть друга в сознание. — Давай позовём доктора по кнопке вызова, пожалуйста… — практически молит, ведь эта ситуация кажется ему тотальным бредом и жалкой ошибкой. Джисон медленно встаёт с кровати, желая поговорить с Минхо, однако тот сразу шарахается и уходит. Щекастый всё же вышел вслед, вот только того и след уже простыл, а проходящая мимо медсестра на вопрос: вы видели куда пошёл парень в чёрной кепке?» отрицательно мотает головой, уверяя, что никого похожего или подозрительного не видела и направляется по своим делам. Хан готов был уже выбежать на улицу, дабы успеть поймать и поговорить, но его останавливает по-прежнему паникующий Хёнджин, затаскивая друга за локоть обратно в палату. — Что это было? — тяжело дышит тот, обхватывая Джисона за плечи, чтобы установить зрительный контакт и дождаться объяснений. — Что за упырь ошивается возле тебя и почему ты знаком с таким странным челом? — Он не… Парень не в силах собраться: тяжело выдыхает, опускает голову вниз, прикрывая веки, на секунду погружаясь в темноту. Он слышит бешеное биение сердца, словно только что сошёл с самого опасного аттракциона в парке развлечений, хватая ртом воздух, дабы распределить полученный адреналин равномерно по каждой клеточке своего дрожащего и ватного тела. На грудную клетку кто-то неизвестный голыми руками и без особых усилий высадил огромный, тяжёлый булыжник, что полноценные вдохи делать мешает. Голова от осознания всего происходящего крутится. Невыносимо. Он пришёл. Он здесь. Ему жаль. Или…нет? Возможно у него и в мыслях нет вымаливать прощение, стоя на коленях и извиняться. Может Минхо хочет добить. «Минхо не хочет спасать и защищать — желает задушить, заткнуть, до конца, до ручки доконать, разбить подобно хрустали, да самой хрупкой в мире». Хочет полностью испепелить, ещё раз предать, ввести холодный метал в израненное сердце, беспощадно, без зазрений совести зарезать пока что живую душу. Он будет целится в жизненно важные органы, а коронный удар бесстрашно примет на себя шея, сонная артерия. С первого раза не повезло умереть, твёрдый и острый материал не смог добраться до критичной точки, поэтому будет попытка номер два, прямо в ещё не зажившую маленькую ранку от битого стекла, пусть и не глубокую, но такую болючую. — Джисон, присядь, — уже более спокойно и монотонно произносит Хёнджин, хоть и тихо, но таким приказным и твёрдым тоном. Он мягко усаживает Хана на кровать, чтобы тот не упал, это так, на всякий случай. Кто его знает, почему появление того человека вызвало такую реакцию, а говорить не хочет. — А теперь глубокий вдох и выдох, — парень следует инструкциям друга, чувствуя как Хван практически невесомо прикладывает свою ладонь к его груди и водит то вверх, то вниз, поглаживает и не зря, это успокаивает Хана, немного глушит тревогу из-за чего рваное и сбитое дыхание постепенно выравнивается, приходит в норму. В глазах Хёнджина так и читается: «Расскажи мне, доверься» И Джисон решается на этот большой шаг. — Хорошо, я скажу, — дрожащим голосом произносит щекастый, опасно вглядываясь в глаза напротив. Быть может друг не поймёт и осудит, и Хан соврёт, если скажет, что не боится отрицательной реакции со стороны близкого человека, поэтому начинает осторожно и говорит не спеша, выкладывая все как на ладони и раскладывая по полочкам. «Страшно, но нужно» — Так вот оно что, — безэмоционально произносит Хёнджин, на него крайне это не похоже. Джисон перебирает пальцами и смотрит на них так виновато, понуро, будто является зачинателем апокалипсиса, будто убил кого-то и виновен по статье двести пятьдесят Уголовного кодекса Южной Кореи, но на деле просто связался с Минхо, человеком, что потерялся у этом мире, что в себе себя разглядеть не может. С человеком, что в беспросветной тьме живёт и не видит желанного света на протяжении долгих лет. — Я был так зол, я чувствовал себя брошенным, — бубнит Хан, — словно брошенный дворовой пёс. Но я не могу не жалеть его, понимаешь? Парень надеялся увидеть понимание на лице, поддержку в поведении. Хотел услышать от Хвана слова, что заставят большую ледяную глыбу внутри растаять, но, поднимая свой взор, натыкается на холод тёмно-карих глаз. — Не смей делать то о чём я думаю, — отрезал резко, словно лезвием заточенным. — Тебе разве не жаль? — Плевать я на него хотел! — возмущается Хёнджин, повышая голос. — Да кто он вообще такой и что для тебя сделал, чтобы так убиваться сейчас? Перестань вести себя так! — Как? — искренне не понимает. — Словно влюблённый десятилетий мальчишка. — Ты преувеличиваешь, как всегда, — не отступает Джисон, но на крик не переходит и не психует, как сделал бы это раньше. Возможно из-за боли в горле, а быть может из-за того, что вовремя каждого срыва возле него был он. Минхо обнимал, крепко руками обхватывал и не выпускал, пока Хан свой пыл не поумерит. — Нет, дорогой ты мой, это ты перегибаешь палку, оправдывая предательство, — тоже на своём настаивает, придерживаясь позиции: «Сделал раз — сделает и второй» — Но я хочу выяснить зачем он пришёл сегодня. — А дальше что? — приподнимает бровь вопросительно. — Встретишь его, спросишь, получишь ответ, но не факт, что он тебя устроит. Потом ты снова загрустишь, впадёшь в рутину с плохим настроением, будешь ходить, словно в воду опущеный котёнок. А лапшу мне кто по-твоему варить будет? Просто забей на него, забудь всё и выкинь странные мысли из головы. Живи своей жизнью и делай так, чтобы тебе было хорошо, а не кому-то другому. Делай то, что приносит выгоду, а его не выгодно любить. *** Минхо выходит из здания больницы, толкая от себя стеклянную входную дверь. Прохладный воздух сразу бьёт по лицу, давая некую пощёчину, и будто шепчет на ухо морозной прохладой: «Остановись». Ничто не могло вразумить или остановить парня прийти к нему, как только ведущая в новостях сообщила, что жертва жива, а смерть настигла, к счастью или великому, глубокому сожалению, не того человека. Это чертовски эгоистично и мерзко, но Мин крайне рад, что через реку Санзу придётся переходить не Хану, а полицейскому, что, скорее всего, не планировал в тот день быть застреленным каким-то убогим упырём, что наркотики толкает и людьми торгует. Жалко. Стоило лишь глазком взглянуть на него через стекло на двери и душа сразу же немного успокоилась, приглушила разбушевавшийся шторм во внутреннем море. Однако чувство вины никуда не исчезло, а храбрости подойти к Джисону так и не прибавилось. Минхо никогда не думал, что может быть таким трусом, что будет боятся заговорить с человеком, с причиной постоянных и мучительных бессонниц. — Чёрт… Он выдыхает, упираясь руками на свои колени, сгибаясь пополам от безысходности. «Это тот самый друг, о котором постоянно твердил Джисон?» — крутится в голове, когда образ высокого парня всплывает вместе с остальными картинками. Он сидел возле щекастого и крепко держал за запястье, пытаясь отгородить того, кажется, от всего мира, чтобы никто не тронул. Выглядело так, будто Джисон не зря в любой, подходящий и не особо, момент восхвалял своего друга, словно на этой грешной и гнилой земле, среди миллионов живущих прогнивших душ правда существует такая тесная и крепкая дружба. Редкость. У Минхо не было таких необъяснимо тёплых уз, да и сейчас, если быть честным, вряд-ли будут. Единственная проблема состоит в его жизни, правда она размерами с Юпитер. Даже если Джисон промолчит и не станет сдавать Минхо, это сделает кто-то другой, а точнее тот дилер, ублюдок. В таком случае его запрут в каталашку куда быстрее, чем рак на горе успеет свистнуть. Он бы обязательно остался в стране, благородно принял свою печальную участь, сознался бы во всех смертных грехах и отсидел годик-второй, затем и пятый, и десятый, но, увы, таких планов нет на ближайшее будущее. Он не станет строить из себя праведного семьянина, порядочного гражданина своей страны, да и платить за все совершённые ошибки не собирается своей и без того бездарной жизнью. Минхо откидывает лопату, которую обычно сценаристы вручают главным героям в фильмах, чтобы те пошли на крайне тупой шаг и полностью перечеркнули своё существование, сознались в преступлении и искренне исповедались, вырывая в земле глубокую яму для собственного тела. «Чтобы выжить — нужно быть эгоистом» — до боли и скрежета зубов бьёт эта фраза, если честно. Минхо невольно улыбается, поднимая уголки губ, но с печалью, подмечая иронию этих слов, ведь их когда-то сказал тот, кто не сделал бы ничего подобного, кто на эгоиста не смахивает даже на один процент — Хан Джисон. Снова он. В мыслях вновь Хан Джисон. Жалость какая. Парень смотрит куда-то в небо, по-прежнему топчет бетонные плиты возле входа в больницу, пропускает людей, что проходят в стеклянных дверей то туда, то сюда, и думает как же поступить. Спустя несколько минут решение всё-таки принято, однако действовать парень начал только под вечер. Когда солнце ушло светить людям на другую сторону планеты, а уличные фонари слепят, если стоять возле них слишком близко. Казалось, что пока он несколько часов мотался туда и обратно вокруг здания больницы, изнашивая подошвы и без этого не новых кроссовок — кто-то посчитал его сумасшедшим сталкером или, как минимум, любителем смертельной атмосферы больницы. Мотыльки крутились возле уличных ламп и Минхо засмотрелся, неосознанно пихая холодные руки в карманы чёрной куртки, да поглубже, чтобы согреться. Мин продолжал давить, хоть балоновая ткань и намекала ему треском ниток, что пора остановиться и не стоит так усердно натягивать куртку вниз, ведь кармашки — это не бездонная Марианская впадина, однако звуки предупреждения вихрем пролетали возле красных из-за холода ушей и пылью садились на деревянные лавочки на территории больницы. — Джисон съест всё позже, когда врач скажет, что он полностью здоров. Я присмотрю за ним сегодня, а вы отдохните, не можете же постоянно на ногах возле него ходить. Понимаете, если не поспите, то потеряете сознание! Знакомое имя заставляет Минхо всполошится и забыть о маленьких мотыльках. Он резко поворачивается, надеясь увидеть владельца этого имени, будто тот Джисон, которого он знает — единственный во всём мире Джисон. Парень узнает друга щекастого, если память не изменяет, Хёнджина, который идёт рядом с какой-то женщиной, помогая ей тащить пакеты, и что-то той толкует, направляясь в сторону автобусной остановки. Парень провожает женщину, уходит, а это шанс для Минхо. Хан наверняка сейчас остался один в палате, а если там будут врачи, то он попросит о посещении всего один раз, ведь второго не будет. Пусть уже поздно, пусть не прилично и не поправилам; когда это Минхо вообще им следовал. Парень заходит в здание и направляется к палате Джисона. Дверь тихонько открывается, а парень на кровати даже не шелохнулся. Джисон спокойно, умиротворённо лежит под тёплым одеялом. Мин подходит ближе, аккуратно шагает и замечает, что тот, наверное, спит. Так будет даже проще. Будет не так тяжело рассказывать подготовленную и в тысячный раз прогнанную за сегодня речь. Минхо бы не смог вновь посмотреть в эти карие глаза, наполненные обидой. Он трусит, не сразу начинает, сначала стоит присесть. Глубокий выдох, вдох. — Я…привет, — полушёпотом начинает, ком в горле сглатывает и на Джисона не смотрит, только спустя несколько секунд молчания решает взор поднять. — Я пришёл, чтобы извиниться, даже если ты не примешь этих жалких попыток. В общем, — тяжело даётся каждое слово даже несмотря на то, что он уверен: Хан не слышит, не может прогнать или обматерить, — прости меня. Прости, чтобы тебе стало легче, отпусти всё и продолжай жить спокойной жизнью, привычной. Он сжимает губы в тонкую полоску, трясёт головой, будто хочет прийти в чувство, словно настраивается по-новой для того, дабы следующую фразу произнести. — Знаешь, я бы хотел обнять тебя ещё разок, на что-то большее даже надеяться глупо. Просто одно объятие, пусть и короткое. Но…я не смею прикоснуться, — Минхо уже потянул ладонь в сторону желанного человека, хотел почувствовать мягкость его волос, но его рука в воздухе зависла над макушкой младшего… Нельзя. Он сам решил, что не имеет права на ласку и нежность, что не может чувствовать. Чёртовы бабочки должны немедленно заткнутся! — Прости меня, — выдыхает, шмыгает носом и ловит себя на мысли, что начинает…плакать? — Хани, проживи счастливую жизнь. Я надеюсь, что мы больше никогда не встретимся. Прощай. Минхо сделал это. Быстро и нелепо, вовсе не придерживаясь речи, как-то просто и банально, но сделал. Дверь палаты закрывается, больше только что вышедший оттуда человек никогда не встретится с человеком, что остался внутри. С человеком, что рвано выдыхает, задыхается, лежит в кровати и не может больше слёз сдержать. Одна катится по щеке и падает на подушку. Вторая сразу за ней поспешно бежит, доходит аж до уха и мочит волосы. Третья заставляет захлёбыватся болью. Хан слышал. Не спал. Тоже страстно желал. А после каждого сказанного слова прощал. Джисон себя не может понять, своих чувств и слёз не может принять. До последнего вздоха будет помнить ту неопределённость и жар в груди. Тепло губ на его губах. Разве это настолько плохо? Плохо, что не забудет? Позвольте Хану помнить это предательство. Пусть судьба позволит впечатать в себя тепло чужих объятий. А можно Джисон будет думать о Минхо? Пожалуйста…