Элизиум

      

«Любовь —это акт веры, и кто мало верит, тот мало и любит.»

      

Э. Фромм «Искусство любить»

      *четыре года назад*        — Твою мать, Чимин, тебе не много алкашки в одного?! – отбирая у младшего четвертую бутылку соджу, которую он пытается спрятать под кухонную раковину, вопит старший. — Спокойно, хен, мне не в первый раз… — Тебе-то понятно, мне ведь после тебя толчок убирать! Отдай бутылку, паршивец! — Юнги, остынь, будто он впервые на шабаше с бутылкой не расстается. Просто заставь его после убирать, ты принуждать как никто умеешь.– растягиваются в хитрой улыбке губы Намджуна. — Да пошли вы! Убирать на пару будете! И ты, Намджун, и ты, Чимин, я не шучу! Еще Тэхен с Джином не пришли, а вы уже готовые… Позорище шабаша… Только попробуй нажраться как в прошлый раз! – дает смачный подзатыльник Чимину Мин, – Я тебя больше перед тетушкой Наён отмазывать не буду! Она уж точно с тебя три шкуры спустит, а я еще две сверху! — Опять ты за свое, хен… Маме я сказал, что с ночевой у Хосока, она докучать не будет. Так что, я хочу, могу и буду пить сегодня сколько душе моей угодно! – ставя бутылку в укромное местечко, говорит младший, попутно потирая затылок. — Заебись, мне семнадцатилетний алкаш на голову свалился… Куда катится моя жизнь… — То, что происходит на шабаше, остается на шабаше, верно? – риторический вопрос от Намджуна. — О, спелись два несчастья. Потеряйся! — Да брось, Юнги, он каждый шабаш в алкоголическом, что изменилось-то? — Изменилось то, что мы ждем новичков, один из них, к твоему сведению, сын очень влиятельной семьи в Сеуле. – выцеживает раздраженный Юнги. — О, и что же, интересно, «принцесса» забыла на шабаше? – язвит Ким. — Мы, можно сказать, подружились. Иметь в знакомых одного из «золотой» молодежи очень даже на руку, не находишь? Так что отъебись от меня с расспросами мистер – Ким Намджун-душнила и будь паинькой весь вечер, иначе я твоей «принцессе» скажу, чем ты после универа занимаешься.– Юнги знатный шантажист и все трое, включая самого Мина, это знают. — Расскажи хоть, что за фрукты к нам придут. Один ясно, с «золотой ложкой во рту», а второй? Тоже кто-то из мажоров? – делает вид, что заинтересован, Джун. — Как раз-таки наоборот. Сирота с охерительными мозгами. Этот парень своими кровью и потом поступил в Высшую школу бизнеса Сеула на управленческий, на который ты, поступить не смог, дружище, и гнил вместе со мной в экономическом. Так что не недооценивай его. Он немного чудаковатый и с придурью, но шабаш таких жалует. Так что, очень надеюсь, вы с Ким Тэхеном подружитесь. — Ким Тэхен, значит…– шепотом повторяет Пак, попутно все-таки пряча под кухонную раковину свою «заначку». Обмен «любезностями» и игрой в вопрос-ответ закончились, парни разбрелись по небольшой квартирке, которая принадлежала самому старшему в этой компании — Мин Юнги. Это был двадцатишестилетний парень, окончивший два года назад экономический университет, по образованию не работавший ни дня. Поступил он из-за матери, твердившей о необходимости получить «корочку». Ну, «корочка» есть, Мин благополучно пишет и продает музыку. Все довольны и все счастливы. Юнги — парень, которого поцеловала Эвтерпа и одарила талантом писать музыку, от которой крышу всей молодежи сносило в местных клубах. Мин увлекался рэпом, что и стало нитью дружбы с Намджуном.       Юнги был худощав и невысок, с постоянно отросшим блондом и въевшимся в его кожу запахом сигарет, чернилами на руках и крошечным блокнотом в кармане. Телефоны он презирал ровно также как и «жополизов». За словом в карман не лез, из-за чего постоянно огребал от кого приходилось. Язык тупее у него не стал, словарный запас остался все таким же бескрайним и богатым. В общем, Юнги был того сорта человек, что притягивал людей своим непонятным шармом и удивительной способностью обосрать так, что индивид сам этого не понимал. За этого его и любили, и ненавидели. Поэтому и стал лучшим другом знаменитого душнилы — Ким Намджуна, который так любезно помогал Мину обставлять старенькую квартирку на окраине Сеула различного рода вещицами, которые Юнги обзывал «хламом», но тем не менее не выбрасывал. Квартира старшего была совершенно невзрачной, на первый взгляд даже нищенской. Стены в единственной комнате были лишены обоев, были голым кирпичом с намалеванными фразами, незамысловатыми корявыми рисунками, нецензурной бранью, философскими изречениями. Одним словом, стены — душа Мин Юнги. Обои в гостиной-дефис-спальне он принципиально не клеил, так как считал, что голые стены с написанными его же рукой фразами являются изюминкой, достопримечательностью его квартиры. В этой самой комнате, в углу, располагался телевизор, невесть когда включавшийся и покрытый слоем пыли. Телевизор этот, к слову, приволок Намджун. Посередине комнаты стоял большой синего цвета диван из искусственной кожи, местами облезающей. Он служил кроватью хозяину и местом массового лежбища, когда к Мину приходили друзья. Напротив дивана располагалась полка, на которой покоились Кафка, Достоевский, Уайльд, парочка книг по экономике, несколько словарей по английскому и куча тетрадей — детей гения. В этих самых тетрадках были написанные Юнги рэп, лирика, ноты… Жизнь Юнги. Рядом с полкой стояла гитара, на которой право играть имел лишь хозяин квартиры и ни одна душа боле. Взять гитару Юнги — значит осквернить. Мин давал гитару в руки лишь Чимину, жалобно просившему хёна научить его играть. Играть Пак так и не научился, зато Юнги в свои двадцать шесть уже имел несколько седых волос, появившихся не без помощи младшего. Намджун тоже несколько раз порывался взять инструмент в руки, пока Мин не видит, но его попытки никогда не увенчались успехом, лишь отборным матом и угрозами оторвать руки, растущие, по словам самого же Юнги, из задницы. Вещей у парня было немного, так что шкаф-купе, что стоял подле стены, был наполовину пустым. Источником света в комнате была люстра-шарик, несколько светильников, окно и дверь, ведущая на смежную с кухней лоджию, дверь в которую со стороны гостиной Мин имел привычку закрывать. Из-за банального наполнения маленькая комната казалась очень просторной. Во время тусовок основная часть народа размещалась либо в ней, либо в кухне. Кухонка — единственная комната, имеющая цвет во всей квартире. Она была сделана в зеленом цвете. Небольшой кухонный гарнитур с плитой посередине и четырьмя шкафами — по два сверху и снизу болотно-зеленого цвета. Напротив плиты стоял небольшой столик и три стула, рядом стоял холодильник. На этой самой кухне несколько минут назад и шло оживленное отстаивание Ким Намджуном алкоголической заначки Пак Чимина, его защита от хена — блюстителя морали.       Намджун младше Мина на год, учился в том же экономическом, но, в отличие от Юнги, работающий по профессии и на «ура» совмещающий приятное с полезным. Джун работал, занимался творчеством и успевал ухлестывать за дочкой местного политика. Сорт людей « все схвачено «, но с, присущей таким людям, чудаковатостью: Ким совершенно не умел удерживать подле себя людей. Всех отрубало « Ты что не в курсе? Позволь, я расскажу.» и так по всему на свете. Складывалось впечатление, что Намджун ходячая Википедия, что людям не особо нравится. Сам Ким этого не замечал и искренне, по-детски, не понимал, почему его все шугаются и постоянно при диалоге с ним закатывают глаза. Поэтому и душнила, по крайней мере для Юнги точно. Джун был больше Мина чуть-ли не в два раза: высокий, мускулистый и при этом совершенно неуклюжий. Совершенно безобидный и наивный. Намджун был душой троицы Мин-Ким-Пак. Помогал хену, когда рифма не шла, донсену, когда тот не мог понять тригонометрию. «Плюшевый» — тайное прозвище, данное младшим Киму. Намджун безмерно добрый и отзывчивый. Иной раз, когда Юнги был в плохом расположении духа, именно выходки Джуна заставляли его забыть о проблемах и искренне смеяться от того, как настолько умный и эрудированный человек не может разобраться с инструкцией к стиральной машине. Он обладал удивительной способностью разряжать даже самую негативную атмосферу. Действительно, «плюшевый».       Младшим в компании был семнадцатилетний школьник — Пак Чимин. Подросток с безумными мечтами и отсутствием уверенности в себе. Пак был довольно тихим, что несколько раздражало обоих хёнов. Зато после бутылки-две горячительных — раскрепощенный и дерзкий, болтливый и надоедливый. Таким его и пытались воспитать хёны. Всеми силами старались вытащить Пака из скорлупы подростковых комплексов и зажатости. Несмотря на свой кричащий образ: розовые волосы, свитер-радугу, рваные джинсы, серьги в ушах, он был очень стеснительным и робким, добрым и понимающим. Ребенком, одним словом. Джун и Юнги в тайне оба опекали его, сами того не осознавая. Фигуры отца у Пака с рождения не было. Вся семья — он да мама. Которую до безумия любил, которую просто не умел расстраивать. Чимин был ангелом во плоти: плохого слова не скажет, не обидит, всегда поможет, последний кусок отдаст и даже не задумается: «А разве можно по-другому?». Маленький милый ангелочек — инстинкт оберегать на максимум, даже у сурового и острого на язык Мин Юнги. Юнги притащил в компанию Пака в момент зарождения «шабаша». «Шабаш» так называли свои тусовки Юнги и Намджун. Изначально это были посиделки, на которых они делились своими идеями, фантазировали и работали над совместными проектами в местных клубах, через время шабаш стал нечто большим. На шабаш стали приходить не только знакомые, но и знакомые знакомых и в восьмерку.       Шабаш — своя атмосфера, атмосфера старинных друзей, бреда и абсурда, алкоголя и души. На шабаш ты мог прийти с болью, а уходил с радостью, похмельем и новыми друзьями. На шабаше, человек, которого ты видел впервые, становился лучшим другом на всю жизнь, а может и не только другом, но на всю жизнь точно. Юнги и Намджун умели выбирать нужных шабашу людей. Шабаш сближал с первого слова, ну или с первой бутылки. На нем тусили отчаянно, как в последний раз. Шабаш дарил невесомость в этом железобетонном мире. Шабаш был смыслом, подчиненном бессмыслице. Он был парадоксом их бытия. Все, кто приходил, могли забыться в этом месте, создавая новое фантомное воспоминание в алкогольной пелене на маленькой кухне, пропитанной табаком. Такое «мероприятие» проводилось раз в год, обычно в квартире либо Юнги, либо Намджуна. В этом году была очередь Юнги. Прежде всего на шабаш приглашались люди, в которых Мин видел какой-либо потенциал. Потенциал для тусовки, душевной болтовни, потенциал боли. Мин обычно хотел не только потусить, но, зачастую, помочь. Не всех в этом мире любят и даже понимают. Юнги хотел таким помогать. Не сам, но атмосферой, людьми, выпивкой. Когда-то он как никто нуждался хотя бы в минимуме того, что принято у людей называть поддержкой. Не получил. Сам, стиснув зубы, ебашил против течения, сбивал конечности в кровь. Потом встретил Джуна, которого смог назвать «другом». Юнги другим такого не желал. Поэтому и создал шабаш, поэтому шабаш уже три года и существует.       Люди — вот кем вдохновлялся Юнги. Их чувствами, эмоциями, бурями, в которые их посылает жизнь, тем как они плывут по течению или борются с ним. Юнги писал о людях, о боли, о несправедливости, о разочаровании, о предательстве — все это он находил на шабаше, находил в людях. Намджун напротив черпал из себя, вбирал и выдавал. Это была дружба двух гениев, видевших и чувствовавших мир по-разному, но создающих совместно шедевры, от которых мурашки по коже табунами и сердце в пятки, пульс на максимум и голосовые связки до нуля. Они открывали врата в бесконечность в душах каждого, кто однажды слышал их музыку. Оба они не грезили о славе. Они делали то, что хотели. Их удовлетворял сам процесс создания музыки, написания куплетов. Их удовлетворял минимум, максимум сносил им крышу, в хорошем смысле. Своими песнями они старались достучаться до каждого, раскрывали правду, утешали, поддерживали, вместе поливали дерьмом насущное в изысканной форме. Ловили эйфорию, питались атмосферой. Шабаш для них был отрадой. Шабаш для людей был событием. Вот и сегодня в третий раз шабаш раскрывает свои объятия для желающих, а Мин Юнги и Ким Намджун готовы вновь дарить людям музыку и атмосферу. Они горели, но не сгорали, они грели людей, не сжигая себя. Освещали свой путь и путь другим. Такие вот добродетельные грешники. Гости на шабаш стекались медленно. Самыми первыми приходили те, кого лично звал либо Юнги, либо Намджун. В этот раз это были некие Ким Сокджин и Ким Тэхен, знакомые только Юнги.       «Ким Тэхен, значит…» – в который раз повторяет фразу про себя Чимин, раскладывая пачки чипсов по столу и расставляя бутылки с соджу и пивом. От чего-то это имя не дает Паку покоя, от чего-то именно этого парня хочется узнать больше, чем Ким Сокджина. Чимин сам не понимал, почему любопытство и интерес разгорелись, стоило ему лишь услышать одно только имя. Странноватости, не иначе. Пак помотал головой, чтобы развеять странные мысли о незнакомце, которого даже не видел, но помогало слабо. Решив, что бутылка соджу на голодный желудок решила себя проявить в такой форме, парень продолжил раскладывать оставшиеся продукты, собрал пустые пакеты и направился в комнату, где сидели Юнги с Намджуном и готовились к «зачитке» очередного шедевра: один бубнил про себя, второй готовил ноутбук и «прогонял» музыку. Стоило пятой точке Пака соприкоснуться с подушкой, что лежала на полу, как раздалась трель дверного звонка. — О, это наверное Тэхен с Сокджином. Чимин, открой дверь, по-братски. – не отрываясь от своих записей пробубнил старший. — Лааадно.– протяжно мычит Пак, недовольный тем, что ему так и не удалось узреть процесс подготовки двух маэстро к представлению. Парень, не спеша, мученически передвигая нижними конечностями, подошел к двери и оглушаемый мерзким звоном дверного звонка, распахнул ее. Перед ним стоял парень выше него на целую голову, а то и две, с кукольным лицом; одетый с иголочки: бежевое драповое пальто, нежно-розовая рубашка, черные зауженные брюки и лаковые лоферы. На его лице сияла улыбка. — О, здравствуй! Ты Пак Чимин, верно? – переступая порог квартиры и впихивая в руки ошарашеного таким напором Пака пакеты, сказал незнакомец, – Будем знакомы, я — Ким Сокджин, можно просто Джин, ни к чему эти формальности и учтивости, не люблю я это… Юнги, засранец гребаный, какого такого игрушечного ты на мои звонки не отвечаешь Совсем страх потерял? – увидев сидящего на диване Мина, с порога выпалил Джин. — Ой, отъебись, а. Я тебе говорил, что не собака на каждый твой зов откликаться. — Пффф, че сразу собака-то! – лоферы слетают с ног, от Джина пустое место. — Завались. Наконец Пак отвлекся от напускной драмы и обратил внимание на второго гостя, что все продолжал стоять в дверях. — Ой, что же ты… Проходи-проходи.– опомнившись протараторил Чимин. — Я ждал официального приглашения! – пробурчал парень. — Я, как ты слышал, Пак Чимин. А ты, как понимаю, Ким Тэхен? — Да, все верно. Приятно познакомиться, Чимин. — Взаимно. Не мог бы ты мне помочь, Тэхен? Закрой, пожалуйста, дверь. — Эй! Чимин! Ты какого, так со старшими разговариваешь?! – раздается со стороны комнаты голос Юнги. — В каком смысле? – недоумевает Пак. — Тэхен вообще-то старше тебя на четыре года, бестолочь. – тявкает Мин. — Ой, прошу прощения! Я… Вы не выглядите старше! Прошу, простите меня за такую неучтивость, Тэхен-хен.– ошарашено выпаливает извинения Чимин и кланяется, прижимая пакет к груди. — Ничего страшного, можешь обращаться ко мне как к сверстнику. – рассмеявшись, отвечает Тэхен, – Я тоже не очень люблю формальности.       Лицо Пака покрывается краской и он в спешке скрывается в районе зеленой комнаты. «Позорище! Пак Чимин, ты просто тупица и идиотина! Надо ж было так накосячить!» — мысленно бьется головой о стену младший, параллельно доставая из пакета и расставляя бутылки, принесенные Сокджином. Незаметно в комнату вошел виновник акта самобичевания Пака. Парень был одет просто, но со вкусом, без излишеств: черные джинсы, белая футболка, поверх которой была ярко-голубая куртка с тигром на спине и россыпью бисера на рукавах. Волосы Тэхена, как и волосы Чимина, были яркого цвета, но в отличие от розовых волос Пака, были голубыми. На плече парня, переваливаясь, висел джинсовый, повидавший время, рюкзак, который издавал многообещающие звуки ударяющихся в нем друг о друга бутылок. — Давай, я помогу. Я тоже пришел пополнить артиллерию! — Оу, нет, спасибо, Тэхен-хен. Ой, то есть, Тэхен. – увидев, как лицо Кима приобретает недовольное выражение, исправляется Пак. — Вооот, так-то лучше, а то я уже драться готов был начать. – смеется Тэхен. Чимин начинает смеяться вместе с ним.       Почему он смеется? Почему рядом с этим парнем ему хочется смеяться даже от такой недошутки? Что вообще происходит. Чимин совершенно точно ничего не понимает. В голове вопрос: « Да кто, черт побери, этот парень?», а на лице улыбка. Неведомая вуаль, неизведанного чувства окутала Чимина. Парнишка пока не понимает, что с ним происходит. От чего-то он не хочет держать с Тэхеном дистанцию, от чего-то не хочет соблюдать формальности, как с Сокджином. От чего-то с Тэхеном тепло, хотя он видит его, от силы, минут пять, если не меньше. Это пугает, но не внушает страха. Чимин списывает это на выпитую часа три назад бутылку соджу. — Кстати, Чимин, а какого числа ты родился? – внезапно врывается в мысленный диалог Пака с самим собой, нежный размеренный голос. — Что? – недоумение. — Ну, дата твоего рождения, знаешь, там число, месяц, год? – не понимает причину непонимания Тэхен. — Четырнадцатое мая двухтысячного… — О, телец, значит…– обхватывает подбородок ладонью Ким, задумавшись. — И…И что это значит? – встревожено спрашивает Чимин. — Да так… Это хорошо, – улыбаясь, отвечает Ким, – значит, что мы с тобой подружимся, Чимин! Я, к слову, скорпион, двадцать седьмого октября родился. Ну это так, если запомнишь.– и снова эта квадратная улыбка на лице. — А что все это значит? — Ты не знаешь, что такое «астрология»? – брови Тэхена принимают вопросительный изгиб. — Нет… А что это? — Ой, это сложно. Если уж совсем просто, то это, ну, скажем так, характеристика человека по дате и времени рождения, вернее по положению планет в дату и время его рождения. Это самое положение планет характеризует характер человека, его привычки, способности, в какой-то степени внешность и даже судьбу, представляешь! — Вау… И что, ты можешь прям все-все про меня рассказать, зная только мою дату и время рождения? — Я-то? Нет конечно, – смеется Тэхен, – я только увлекаюсь. Мне это в жизни с верными людьми помогает быть. Вот спрашиваю, когда человек родился и все, считай, могу сказать сойдемся характерами или нет. Правда, странным считают, что я так с порога не имя узнаю, а дату рождения…– и снова заливистый и заразительный смех. Чимин, кажется, вечно готов этот смех слушать и вместе с Тэхеном смеяться. Все-таки есть в нем что-то, что притягивает. Вот что, пока Чимин не понимает, но ведь у него еще весь вечер впереди, не так ли? Странно все это, очень странно. Чимин все-таки оторвал взгляд от пакета с горячительным и наконец-то набрался смелости взглянуть Тэхену в лицо. Первая мысль: «Какой же красивый…». Тэхена, казалось, лепили ангельские руки — идеальное лицо. Высокий лоб, густые черные брови ровного, плавного изгиба; глаза, похожие на лисьи с милой, на взгляд Чимина, особенностью, один, левый, с двойным веком. Глаза эти были глубокого карего цвета. Омуты, не глаза. В омутах этих столько грусти, столько добра, тепла, безусловного понимания, что просто стоя рядом, чувствовались объятия. Читалось в глазах еще что-то, что-то непонятное, нагоняющее холод, но обнуляемое тотчас улыбкой. Губы в форме сердечка, изгибаясь в улыбке, делали ее причудливо очаровательной квадратной формы. Необычно так, волшебно, сказочно. На носу Тэхена, на самом его кончике, красовалась маленькая родинка.       В памяти Чимина эта родинка отпечаталась на подкорке. Тэхен источал совершенно загадочный шарм. Абсолютно нечеловеческое обаяние. Чимин вынырнул из копирования тэхенова образа, когда бархатные, мелодичные ноты голоса дошли до его ушей: — Чимин, все в порядке? Винда слетела что-ли? – беспокойство под фантиком шутки. — Ой, да-да. Все в порядке. Я просто только что понял, насколько ты красивый.– говорить правду. Чимин всегда привык говорить правду, его мама так учила, как бы сейчас от этой правды не хотелось проплавить пол и исчезнуть. — Правда? Честно? Спасибо… Мне, по правде, редко такое говорят, вернее, никогда такого не говорили…– смущенно отвечает Ким. — Ты серьезно?! Да тебе в модели бы пойти, такие деньги рубить будешь! И рост и внешность, не то, что я…– страсть в голосе от искреннего непонимания. — Да какие модели… Я не про кривляние на камеру совсем… А вот на счет тебя я не совсем понял. Что значит «не то, что я»? — Ну, ты же и сам видишь… Я, мягко говоря, не по параметрам. — Как по мне, ты очень милый и не боишься странностей.– солнце во плоти. — С-спасибо.– на улыбку отвечают улыбкой. — Эй! Вы чего там, уже пить начали, говнюки! – врывается в их диалог неожиданно явившийся Джин. — Джин, ты тоже следи, чтобы эти двое не нахрякались! Знаю я, как ты, Чимин, можешь впечатление испортить!– доносится из гостиной знакомый голос. — Хен! — умеет Юнги подпортить атмосферу. — Ты, Тэхен, тоже. Тебе потом домой топать.– за ним блюдит Сокджин. — Вас понял, сонбэним. – кладет руку на сердце Тэхен и чуть кланяется, ёрничает, пока Джин достает из его рюкзака бутылки с вином. Споры смеха во всей квартире. Чимин только заметил, на руке Тэхена куча, просто куча разного рода браслетов: красных с какими-то камнями, серебряных цепочек, фенечек, черных кожаных веревочек. Вторая деталь на подкорке. Позже, когда они перенесли большую часть алкоголя и еды в гостиную, а Тэхен в очередной раз доказывал Юнги об необходимости монетизировать свои многотомные труды через записывание полнометражного альбома в дуэте с Намджуном, он очень яро жестикулировал и оказалось, такие браслеты украшают оба запястья парня. « И все-таки он удивительный» — незаметно для самого себя проносится мысль в голове Пака.       Незаметно народ начал подтягиваться на шабаш и в квартире становилось более людно. Шабаш пропитывался людьми, зарождалась нужная атмосфера. Кто-то притаскивал с собой еще алкоголь, кто-то еду, один умудрился притащить несколько гирлянд, повесить их и зажечь. Они сформировали некую зону сцены, на которой сегодня блистали звезды молодежного неба. Юнги и Намджун стали разогреваться. Первым начал Юнги, это было традицией. Он, как основатель, всегда произносил вступительную речь-напутствие, благодарил всех присутствующих и приступал к «читке». Обычно, Чимин с открытым ртом впитывает в себя каждое слово, слетающее с уст Агуста, так кличет себя Юнги во время выступлений, но не сейчас. Сейчас парнишка сидит на полу рядом с Джином, занятым сладостным поцелуем с какой-то девушкой, и Тэхеном, который ведает Чимину о тайнах Вселенной. До первого, к слову, ему совершенно нет дела. От чего-то хочется слушать Тэхена, который, отпивая из бутылки соджу, так страстно и всепоглощающе рассказывает Паку о том, что необходимо узнать у мамы точное время своего рождения, иначе он не сможет рассчитать его натальную карту, которая определенно точно пригодится ему в жизни. Свет от гирлянд придавал некую атмосферу, в которой хотелось смотреть только на сидящую около Пака «Мальвину». Слушать только ее речи и раствориться в них. Как бы он не оказался ее «Пьеро». «Красивый, он очень красивый, он невероятный, волшебный и космический…» – Чимин употребляет бутылку за бутылкой, а мысль одна. Ненавязчиво до ушей долетают слова, что произносит Юнги: — Разве я хороший человек? Или же плохой человек? Эта оценка весьма разнообразна, только я тоже. Все будут жить, все будут любить себя. Я надеюсь, что все уйдут. Я буду забыт. Люди меняются также, как и я. В мире нет ничего вечного. Происходит то, что происходит. Мммм… Почему так серьезно? Почему так серьезно? Почему так серьезно?! Ммм… я так серьезно говорю? Я так серьезно болтаю? Я так, я так Как насчет того, Что я пройду мимо? Как насчет того, что будет больно? Иногда это снова причиняет боль Иногда я расстраиваюсь и лью слезы Как насчет того Что ты будешь так жить?..– Юнги читает рвано, четко, без остановки с присущим ему рычанием, завораживающе. На его лбу проступили капельки пота, но он не умолим. Юнги только на пороге куража. Парень продолжает читать, получая бурные овации, крики, фонтан из подпевающих голосов и качающихся тел. В воздухе летают атомы восхищения, поклонения в дуэте с табаком и алкоголем — для Мина чистейший кислород, от которого эйфория. Чимин слушает партии Юнги обрывками, все внимание приковано к Тэхену, что сидит около него и размеренно допивает уже вторую бутылку, в то время как Пак уже пятую. Сознание пеленой покрыто, Пак руками вцепился в него и не отпускает. Боится. Боится, что этот художник не успеет портрет Кима написать и передать своему заказчику. Как вдруг художника прервали.       Мерзкое чувство, сжимающее желудок и подступающее к горлу, внутренности, просящиеся наружу — перебрал. Чимин резко подрывается с места и бежит в сторону белой комнаты к керамическому другу, который без претензий даст Паку облегчение. Тэхен, увидев, как Чимин меняется в лице, зажимает рот ладонью и бежит в сторону, где смиренно ждет путников белый друг, последовал за ним. Мало ли, вдруг Паку нужна помощь. Тэхен, уже держащий в руках бутылку воды, которую перехватил у какого-то парня по дороге до туалета, застает Чимина, облокотившегося на края унитаза лицом внутрь, издающего звуки, понятные каждому, кого хоть раз в жизни принимала в объятия алкогольная интоксикация. Ким смиренно садится на кафельный пол, попутно наблюдая конвульсии младшего. — Вы -ввыйди… – не успевает договорить Пак. — И не подумаю, вдруг ты тут захлебнешься, а тебе первую помощь некому оказать. Некрасивая смерть, не думаешь? — Очень смешн...– новый поток соджу, чипсов и еще чего-то в миксе с желчью, слизью и желудочным соком. — Да уж… Это ж надо было… — Давай без…– лицо в унитаз, звуки желудочного отчаяния и мычащего Пака, – Давай без нравоучений, без них тошно. Снаружи, за дверью, громкие крики и аплодисменты — Юнги закончил выступление. — Так, ну, тогда я тебе расскажу, про Уран, который принял стационарное положение и параллельную ретроградность Меркурия. Неоднозначный период, знаешь, – протягивает Чимину бутылку воды, – стационарный Уран на нашей жизни дает разного рода неожиданности, как приятные, так и нет, – загибая пальцы, перечисляет Тэхен, попутно следя за состоянием Чимина, – появление новых единомышленников, друзей, товарищей по духу, любви, возможно; большой потенциал к разного рода росту, как духовному, так и материальному. Уран в стационаре дает энергию для борьбы, для освобождения, независимости. Из негативного — резкие, необдуманные действия, непредвиденные обстоятельства. Ретроградный же Меркурий в свою очередь очень интересное явление. Люди думают, что это негативный период, так как обычно на это время приходится самое большое количество проблем. На самом деле, ретроградный Меркурий — это что-то вроде кармического бумеранга. Люди начинают пожинать плоды своих поступков, совершенных в прошлом. Если все было по совести, честно, то человеку нечего опасаться. И наоборот. Если человек говнил другим, то карма обязательно его настигнет в этот период. Это время, когда можно что-то исправить в своей жизнь, исправить старые ошибки, сделать дела подобающим образом. В такой период лучше исправлять косяки и не делать новых.–заканчивает свой рассказ Тэхен, видя, что Чимин уже не нуждается в «белой» поддержке и мученически тянется к кнопке слива. — И ты в это веришь? – у Пака в стеклянных глазах звезды от тэхеновых речей. — А почему нет? В нашей жизни столько непонятного и неизведанного, удивительного. Я верю, что все не просто так. Даже сейчас. Ты перебрал потому что так было нужно.– юморит Ким, протягивая младшему руку. — И наша встреча тоже не случайна? – принимает помощь. — Именно. Ни одна встреча в нашей жизни не бывает случайна. Любой человек, который приходит в нее, для чего-то нужен. Для того, чтобы мы стали счастливыми, извлекли какой-то урок, познали печаль и боль. Боль ведь хороший учитель, жестокий, правда. Но, мне кажется, люди в большинстве своем по-другому не понимают. Поэтому Вселенная и учит нас через боль. Бабочки ведь, чтобы стать прекрасными, тоже терпят боль. Правда, никто об этом не знает. Они об этом не говорят. — Да, наверное, ты прав… — Тебе уже лучше? — Да, видимо, мой организм понял, что твои разговоры будут до тех пор, пока я буду корячиться, и остановил поток этой «магмы». — Прям так уж и нудно рассказываю…– дует губы Тэхен. — Нет, напротив, очень интересно. Я еще хотел бы что-нибудь послушать. Кажется, у Чимина в глазах звезды и все горят от Тэхена. — Так, давай только покинем туалет. Я уже всю задницу отсидел на этом кафеле.       Парни покидают «владения белого рыцаря». Оба протискиваются сквозь массу людей, которая вытекает через проход в гостиную и заполняет коридор, ведущий в кухню. Чимин замечает, что Тэхен держит его за руку. Жест совершенно обыденный в толпе людей, но у Пака сердце от этого двести в минуту. Наконец порог кухни. В комнатушке, благо, не так людно, но все же. Доносится голос Намджуна, который дополняет голос Юнги. Еще песни две-три, а дальше будет … дальше будет праздник (массовая попойка). В кухне ребят пять-шесть, бурно дискутирующих на тему нынешней политики — банальность для изрядно выпивших диванных критиков. Лишь бы чем-то быть недовольным и таких же недовольных найти. Чимин тянет Тэхена за руку и кивает в сторону двери, ведущей в лоджию, что соединяет кухню с гостиной. Тэхен кивает в ответ. Они, не расцепляя замок из рук, обходят «политиков» и выходят в лоджию. Лоджия была совершенно пустая во всех смыслах: не людей, не вещей. Ничего. Даже не комфортно как-то, хоть, ради приличия, коробку бы какую поставить. Окно настежь открыто, от чего свежо и прохладно. Дверь Чимин закрыл, так что шум был приглушенным. — Хух, я думал, тут тоже людно будет. – падает на пол Чимин. — Как же здесь хорошо.Все таки такие мероприятия не для меня… — Что? Почему? Тебе не понравилось? – возмущенно, почти обиженно, вскрикивает Чимин. Подсознательно ему хотелось, чтобы Тэхену понравилось все на шабаше и дело даже не в гордости Юнги, которому фиолетово вообще. Чимин хотел, чтобы Тэхену понравилось. — Нет, нет, – отрезает Тэхен, – просто тут людно, слишком людно для меня. Я не особо тусовочный. Мне по душе в родной компании, мирно так… Ну… — Да, я понял. Знаешь, а по тебе не скажешь. — Да, знаю, – усмехается Ким, – Я стараюсь показаться более, ну, общительным что-ли… Люди к таким тянутся охотнее, как правило. — А я вот думаю, что к тебе люди тянутся просто потому что с тобой по-другому нельзя. Ты какое-то безусловное желание доверять вызываешь, тепло с тобой как-то…– «мне, по-крайней мере» — продолжение в мыслях. — Так не все думают. Я многих отпугиваю. Абсолютное большинство. Из детского дома все-таки… Как-то снисходительно, с жалостью… Обидно даже. Только с Юнги с Джином иначе было. Джин просто со всеми на равных, а Юнги, Юнги просто сказал мне: «Хуле ноешь, ебашь дальше до тех пор, пока тебе в ноги кидаться не начнут и своими горбатыми телесами не будут кланяться». Вдохновил, нечего добавить.– и снова смеется, хоть и с приторной нотой печали. Даже и ответить нечего.       Чимину в этот момент совестно стало, что у него хотя бы мама есть. А Тэхен один, у него никого нет. Только он сам. У мальчика слезы от этого начали течь, абсолютно неосознанно.       Душа попросила поплакать за того, кто сейчас с улыбкой такое рассказывает. Парнишка в эту секунду готов был сказать: «А давай моя мама и твоей мамой будет, она у меня очень хорошая.» — по-детски так хотел, искренне хоть чем-то помочь. Своим детским сердцем, которое облито алкоголем, он не понимал, как так можно? Как можно быть в мире совсем одному? Без никого? Ни с кем? Каково жить, зная, что дома тебя никто не ждет? Не знать какова на вкус мамина еда? Не знать какой запах у любимых и родных объятий? Не испытывать привязанности, которая природно течет по сосудам и греет сердце? От всех этих «не знать» маленькое сердечко готово порваться прямо сейчас. — Эй, ты чего? –Тэхен замечает капельки на лице младшего из-за сказанного, – Все хорошо, правда. Я за двадцать с лишним лет привык уже. Так что нечего меня тут жалеть! Я сильный мальчик и вообще молодец.– молодец, который все эти двадцать с лишним плачет в подушку от одиночества. Ни дать, ни взять молодец, конечно. Только ни одна душа об этом не знает. Только одна душа сейчас это невербально почувствовала. — Ты врешь! Врешь! Все врешь! – заливается плачем еще пуще парнишка. Чимин будто в сердце пустил то, что за маской Кима скрывалось. Почувствовал то, до чего никому нет дела. Тяжело эмпатам в этом мире. Особенно влюбленным эмпатам. — Так, ну-ка отставить плачь! Мы вообще-то на шабаше! Юнги-хен узнает, что ты тут со мной ревешь, три шкуры с меня спустит и собакам скормит! Переставай слезы лить! Мне не комфортно! Я не умею плачь у людей останавливать! Сейчас скорую вызову! Какой там номер? 911? – тараторит Ким. — Не-не надо.– вытирает слезки с щек рукавом свитера Чимин, – Все хорошо, я просто быстро расклеиваюсь. – Ким очень мило старается увести в шутку такую тему, судя по Паку, у него получается. — Точно не надо? – хмурится старший. — Неть! – театрально дует пухлые губки парнишка. — Вот и хорошо! Так, помнится мне, ты хотел послушать мои бредни. Давай тему.– уверенно и гордо заявляет Тэ, попутно присаживаясь поудобнее напротив Чимина, сидящего в позе лотоса. — Быстро ты, – Пак даже удивился такому быстрому переключению, – я бы хотел, ну… Узнать о тебе больше. – тушуется, но все равно хочет спросить, узнать.– Расскажи несколько фактов о себе что-ли… — Несколько фактов? Хм…– немного хмурится Ким, явно озадаченный просьбой.– Ну, я очень люблю кофе, кофе с корицей и без сахара… Капучино в основном… Иногда могу шалить и добавляю в него коньяк. Только Джин-хену об этом не говори! – прерывается, –Сколько себя помню, просыпаюсь в шесть тридцать утра… Очень люблю запах дождя и книг… Ну… Это из того, что могу о себе вспомнить на данный момент.– раз в миллионный улыбается Тэ. — Очень познавательно, знаешь! – ерничает Пак. — Ну а что? Спрашивай конкретнее! Ни один человек так вот взять и рассказать о себе не может! — Тогда… Возьму глобальнее… Что значит для тебя «любить»? И вообще ты веришь в любовь с первого взгляда?       Чимин сам не понял как выпалил вопрос. Хмельной разум с хмельным сердцем дружны, а потому сердце передает ему все, что последнее тревожит. — Ох… Вот это ты загнул конечно, – теряется Ким, но виду не подает, – Ну… любовь… Знаешь, я очень ее романтизирую. Мне кажется, что любовь — это что-то про безусловность, что-то, что сплавляет души, заставляет их диффундировать друг в друга настолько, что люди не могут больше по одному . Это не про половинчатость. Не люблю такое сравнение. Это, ну, когда находишь того, в чьих глазах Вселенную видишь. Чья душа такой космос, что нырнуть готов. Потеряться. Когда доверяешь настолько, что разбинтовываешь, оголяешь все раны, самые уродливые шрамы, позволяешь к ним прикоснуться, рассмотреть, рассказываешь историю каждого. А человек в ответ молчит, слушает и принимает, а потом помогает им начать заживать. Свой, здоровый, покров с себя снимает и тебе пересаживает и все безусловно, все без требования благодарности. Всё молча. Без назойливого и настойчивого требования раскрыться, показаться, но постепенно, терпеливо, понимая, принимая, любя. И ты также, не в ответ, а потому что по-другому не можешь, разучиваешься для него по-другому. Вы оба друг друга в себя по кусочкам вшиваете и лечите, учитесь заново так жить, лоскутными. Регенерируете друг друга. Сдерживаете и искореняете все плохое, что внутри таится, что вас наедине с собой сжирает. Кошмары друг друга отгоняете. Отдаете шкатулку сердца с душой в руки возлюбленного, а он трепетно держит, хранит. И ты его держишь, пылинки сдуваешь, оберегаешь. Так и идете по дороге жизни: в одной руке чужое сердце, ставшее заменой своего, а вторая рука в замке с рукой Любви, что облик человеческий приняла. Человек становится моторчиком, который вдохновение дарит, радость от искренней улыбки, милой привычки. Дышишь его образом, даже от части на него походить начинаешь, перенимаешь. Потому что любишь, по-настоящему любишь, а он тебя взаимно. Всего себя посвящаешь человеку. И так долго-долго, и в данный момент, и через год, и через десять, и в старости, и в этой жизни, и в следующей, и в этой реальности, и во всех существующих, и в этой Галактике и во всем Космосе. Даже в пустоте любить друг друга будете. И при этом вы свободны. Вы не бремя друг другу, а чувство — не ошейник раба. Потому что души любят, не тела. А любовь, что испытывает душа, она вечная, вечная и неизмеримая, она бесконечная, как сама суть. Она разная, но все про одно. Про доверие, про преданность, про безоговорочность, про принятие, честность, открытость, искренность. Сердце многим можно отдавать, тело — тем более. А вот что до души… Душу либо одному, либо никому. Душа, она, как по мне, не может передаваться от одного к другому. Она либо только твоя, либо любимого человека. – рассказ на одном дыхании, долгожданный выдох, – Страшно, очень страшно любить. Знаешь, Чимин, люди любить не умеют. – вздох, – Одевают на все что угодно ярлык «люблю» и ходят за ручку довольные. После разочаровываются и существуют с лохмотьями души и ошметкам того, что сердцем называли. Неправильно. Тратить душу все равно, что себя терять от раза к разу. По итогу пустым будешь, дырявым. А как в решето не лей, полнее не станет. Тут, для меня, также. Тогда любить нечем, в пустоту, в никуда… Для меня это точно не любовь. Симпатия, интерес, влечение, влюбленность — даже и процента любви не содержат. Так, ножки в воде помочить. – на этой ноте он снова улыбается, – Для меня любить — авантюра, сопряженная с риском.– глаза обращены в потолок, а кажется к звездам, – Никогда не знаешь того ли выбрала твоя душа и выбрала ли душа человека тебя. Ложь — главный враг. Во всех отношениях. Принесешь, отдашь самое ценное, а в ответ тишина, что лучше, либо самое ранимое и трепетное об гранитную плиту с размаха. Тогда нечеловечески больно. От такого струны рвутся навсегда. От этого и страшно, любить страшно. Что до любви с первого взгляда. Сложно… Но, если душа выбрала, почему нет? Главное — ярлык не повесить, как я и говорил. Влюбиться, я уверен, с первого взгляда возможно, а вот полюбить… Не берусь судить.       У Чимина, кажется, челюсть нижняя отвисла настолько, что ее обратно на анатомически правильное место не вернуть. Невероятно, все, что говорит Тэхен — невероятно, прекрасно и сам он такой же. Невероятный и прекрасный… Тэхен и не человек, наверное, вовсе. Если ангелы и ходят по земле, то имя одного определенно Ким Тэхен. Чимин только что в этом убедился. А еще Чимин хочет с Тэхеном поспорить, потому что сейчас, вот в эту самую секунду, Пак Чимин вверил свою душу в руки Ким Тэхену. С первого взгляда, еще тогда, на пороге двери, нутро подсказало «ты его». По крайней мере, хранилище души кричит о том, что она в руках человека, на чьих запястьях куча браслетов, а на кончике носа родинка. Чимин, возможно, все еще пьян и чересчур эмоционален, слишком вдохновлен и впечатлителен. Но все его естество сейчас видит Тэхена, на котором невидимыми печатями «люблю». Чимин для себя решил, что душу свою вверил Тэхену. Пускай Тэхен в эту самую секунду, в этот самый момент, и не догадывается о цунами, что тащит невинного парнишку в пучину. У цунами этого есть имя и глаза такие черные, что на космос похожи. Они и есть космос, для Пака точно. Чимин не может оторвать взгляда от Любви, что приняла человеческий облик. Сейчас бы время кричать, вопить о том, что это неправильно, что они знакомы всего часов пять с натяжкой. Но как разуму вопить, когда он в сговоре с сердцем? — Так что… так как-то, – добавляет парень, чем вырывает Пака из восхищения, – книжек я перечитал, – усмехается Ким, – в жизни такое редко встречается, а может и вовсе отсутствует. Не знаю, в общем. Говорю же, бредни всякие нести люблю… Ты уж меня извини, Чимин, что такие серьезные вещи на тебя выливаю. — Нет, нет. Не извиняйся, я ведь сам о таком спросил. Спасибо, что ответил. – «спасибо, что ты есть такой» — продолжает в мыслях. — Может еще о чем-то хочешь поговорить? Хотя от чего-то разговариваю только я. Так не пойдет! Люблю я на уши подсесть! Тормози меня, я так бесконечно пиздеть могу. – наигранная серьезность в голосе. — Тебя хочется бесконечно слушать, вот честно. Оргазм, а не речи! Ой…– поняв, что сморозил что-то не то, тут же решил заткнуться младший. — Такого мне точно никогда не говорили! Буду знать, что мой словесный понос может останавливать не только рвоту.– квадратная сияющая, как солнце, улыбка. — Эй… Я не со зла сказал! Я пошутил так! — Да понял я, понял. Ты так мило дуешься, сил нет просто. — Я не дуюсь! — Да, верю, охотно верю! — Эй! – щипает младший за бок старшего. — Так, Пак Чимин, ну это неуважение какое-то! Я буду Юнги-хену жаловаться! Ай…– и снова смех. Парни начали кататься по полу лоджии и дурачиться: щипались, щекотались, понарошку дрались, совершенно по-детски, наивно и по-доброму. Все детское и наивное улетучилось ровно в тот момент, когда Тэхен повалил Чимина и приподнялся на локтях над ним. Лицом к лицу. Чимин обхватил запястья Тэхена. Последний смотрел омутами на парнишку и искал в его глазах что-то. Что известно одному только Киму. Нашел. В это мгновение он нагнулся и непозволительно близко приблизился к лицу Чимина. Расстояние такая ничтожная вещь порой. Тэхеновы губы прикоснулись к чиминовым, остановились на долю секунды, оставили вечный след и отстранились. Тэхен лег рядом. Оба они молчали. Чимин не понимал, что происходит. Лошадка осознания явно отставала в этом забеге. Лишь тахикардия и звон в ушах, жар на лице и флёр тепла на губах, влага. Его поцеловали. Лошадка пришла к финишу. Тэхен подарил ему первый поцелуй… Тэхен украл его первый поцелуй. Уму не постижимо… Пак сошел с ума, это глюк от пяти бутылок соджу и вообще, ну, нет такого, и Тэхен его не мог поцеловать. Чимину пора перестать читать фанфики и любовные романы, совсем уже кукуха отъехала… Прямо сейчас бы ретироваться с планеты Земля. Осознание коварная штука, оно обухом по голове приходит, тебя контузит. Чимин пялит в потолок еще минут десять, никак не может решиться голову к Тэхену повернуть, боится, опасается… Все же, собрав волю в кулак, он поворачивается. Вот и причина молчания — Тэхен мирно посыпает, приоткрыв губы. Такого поворота Чимин точно не ожидал… Его с этой данностью оставили наедине, с самим собой, с физическим присутствием и полнейшим отсутствием одновременно. Пак сейчас не то что отстает, он абсолютно не догоняет ситуацию. Ясно лишь одно — он влюбился безоговорочно, бесповоротно. Просто так взял и влюбился. В него Купидон пустил стрелу и попал точно в цель. Чимин на молекулярном уровне влюбился в Тэхена, лишь услышав его имя. Как известно, осознание за шкирку тащит сомнение. В голове вопросов рой: « Зачем? Почему? Это шутка? Розыгрыш? Тэхен это сделал ради прикола? Реакции? С какой целью, черт побери?! Откуда Тэхен знал, что Чимин гей? Это Юнги ему рассказал?». Вагончик из знаков вопроса в голове парнишки становился все длиннее и длиннее с каждой секундой.       Чимин сел напротив спящего Тэхена. Безумно хотелось его разбудить и узнать, что это было. Но у кого рука дрогнет разбудить ангела, что спит так сладко? Вот и у Чимина она подняться не смогла. Убедив себя, что утром первым же делом он вывалит на Тэхена свою сотню вопросов, парнишка решил закрыть сквозящее окно и принести одеяло для гостя царства Морфея. У судьбы в отношении Пака явно чувство юмора хромает. Пак это понял только что. Покинув лоджию, Чимин заметил, что в квартире стало менее людно, вернее сказать, в квартире совершенно не было людей. Первый рубеж — кухня была совершенно пустой, не считая гор мусора и пустых бутылок. Выйдя в коридор, ведущий к выходу и в гостиную, он людей также не наблюдал. Для шабаша такое явление не то, что странное, оно немыслимое. Обычно, квартира Юнги полна людьми еще дня два после тусовки, а тут… Хоть шаром покати. Войдя в гостиную, Чимин наблюдал аналогичную картину: ни души. Наконец он все же решил достать телефон из кармана джинс, в надежде узнать причину отсутствия людей. На экране два пропущенных от Юнги и один от Намджуна, два сообщения от последнего: « Мы ушли к Сокджину всем составом. Если захочешь, приходи вместе с тем парнем, гео скину фоткой ». И фотография с адресом и указанием как пройти. И как он вообще мог не заметить того, что в квартире стало тихо? Такого только глухой заметить не сможет. Но Чимин ведь слышал и слушал не шум шабаша, Чимин слышал и слушал то, что слетало с уст Тэхена. Чимина Тэхеном поглотило, вот и ответ, отчего его сознание было безразлично к тому, почему в квартире наступила тишина. Чимин в момент оказался глух ко всему, где нет имени собственного «Тэхен». На ватных ногах он все-таки дошел до шкафа, в котором лежали вещи Юнги, и достал старенький плед с подушкой. Чуть помедлив, он направился к двери, ведущей в лоджию. Открыв ее, он наблюдал милейшую картину: Тэхен спал на животе, подогнув левую ногу, голова его лежала на руках, которые были скрещены под щекой. «Так вот как спят ангелы…» — произносит у себя в голове Пак и накрывает Кима пледом, положив подушку рядом с его головой. От такого зрелища самому захотелось в тур по владениям Морфея, но прежде парень решил убрать последствия массовых гуляний: собрать мусор и пустые бутылки. Чимин закрыл дверь в лоджию, чтобы шумом не разбудить Тэхена. Парень собрал в кучу все бутылки, сложил их в отсек для отходов, затем принялся убирать остатки еды и пачки от различных снэков, чипсов и прочей лабуды. К удивлению самого Пака он управился довольно быстро и уже через двадцать минут наблюдал плюс-минус порядок в юнгиевой квартире. В сон начало клонить нещадно и Чимин, дабы по справедливости, решил лечь там же, где видел десятый сон Тэхен. Достав из шкафа второй комплект подушки и пледа, Чимин направился в сторону злополучной лоджии, где сейчас спала его любовь. Точно любовь, теперь уже трезвым умом мог подтвердить Пак сам себе. Резко, у самого входа в лоджию, парень остановился. Бросил на пол плед с подушкой и направился в сторону полки, на которой покоились книги Юнги. Поискав взглядом, он обнаружил карандаш и небольшой белый листок. Чимин хотел оставить для Тэхена послание, чтобы после пробуждения Паку было не так стыдно говорить то, что родилось в сердце, а Ким бы понял без длинных речей. Он написал на листке всего одну фразу. Чтобы он не выглядел как какой-то мусор, Пак решил наспех сделать из него оригами. Романтично, неправда ли? Чимин мастерски исполнял всего три фигурки: бабочка, лотос и журавль. Выбор пал на лотос. Парень старательно сгибал бумажку своими пальчиками, как можно аккуратнее. Через две минуты в руках он держал бумажный лотос с тайным посланием, предназначенным одному, конкретному человеку. Чимин решил положить лотос в карман тэхеновой куртки, которая как раз лежала подле Кима. Осторожно обойдя парня, Пак развернул сложенную куртку и вложил в левый карман свое творение, застегнул молнию, положил на место. После он поднял брошенные им плед и подушку. Чимин лег в другом конце лоджии, чтобы избежать возможных конфузов. «Утром обязательно его об этом спрошу» — последняя мысль в голове, прежде чем сон открыл свои объятия для юноши.       Чимин проснулся от того, что кто-то легонько толкал его в бок. Неохотно приоткрыв глаза, он увидел Намджуна, что сидел на корточках сбоку от него. Сквозь парня будто тысячу вольт пропустили, иначе никак не объяснить, почему он так резко вскочил и начал бегать по квартире в поисках невесть чего или невесть кого. — Чимин, с тобой что? – недоумевая, встревожено спрашивает старший, наблюдая как его донсен бегает, словно ошпаренный. — Хен, где Тэхен?! – в голосе не то что волнение, в нем паника, довольно странно для только что пробудившегося человека. — Что? А… Тот синеволосый парень… Не знаю. Мы когда вернулись, его уже не было, только вот ты тут спящий. – почесывая затылок, отвечает Ким, – А, ну, кажется, его рюкзак остался, джинсовый такой… Я Джину позвоню, скажу, чтобы он его ему отдал. А ты чего это… — Нет! – резко перебивает младший, – То есть, я сам. Сам с Сокджином свяжусь и передам. — Ладно… А ты чего такой взъерошенный? Случилось что? — А? Нет, нет, просто… Просто так… Тэхен кое-что важное должен был мне рассказать… — тушуется младший, – Вернее, я должен был кое-что сказать… – «что влюбился в него» продолжает в мыслях. — Важное что? Я могу передать… — Нет! Нет… Мне лично ему сказать надо… — А, ну ладно тогда… Кстати, тетушка Наён мне обзвонилась, тебя, засранец, потеряла! Жопу в горсть и домой! Твой дружок Хосок тебя с потрохами сдал! – начинает юморить Джун. — Ема… Гребанный Хо! Чтоб его! – осознавая масштаб проблемы, Чимин начинает снова бегать по квартире, теперь уже в поисках своих вещей. — Я тебя предупреждал… — Да знаю я, хен… – истерически вопит Пак, – Так, куртку взял… Телефон взял… А! Рюкзак Тэхена! Хен, где он? — Да все там же… на столе в кухне… — Спасибо! – Чимин за один шаг влетает в кухню, хватает небольшой рюкзачок и снова вылетает в коридор, к входной двери. — Да не кипишуй ты так, я сказал, что ты у Юнги. Она вроде не разозлилась… — Вроде?! Да она точно меня прибьет! – натягивает свои красные конверсы парень, закидывает на плечо рюкзак, – А, хен, скинь мне номер Сокджина, пожалуйста. Чем быстрее, тем лучше. Все, я побежал! – на самом деле никто его ругать не будет. — Да, давай. Напиши, что живой что-ли… — Окей! Дверь закрывается, от Пака и след простыл. — Че это он такой припизднутый с утра? – сонным голосом интересуется Юнги, параллельно потирая глаза. — Да хрен его знает… ***       От юнгиевой квартиры до дома Чимину всего два квартала, которые он миновал так быстро, как никогда. Переступив порог квартиры, он бросил маме пару рядовых фраз по типу: « Ой, мам, не начинай, все хорошо. Потом поем. Нет, не пили.». Достигнув рубежа своей комнаты, первым же делом он решил узнать, что у Тэхена в рюкзаке. Вдруг Ким оставил ему послание, поэтому и оставил? К удивлению парня, рюкзак был практически пуст, в нем была лишь книга и блокнот. « Искусство любить» Эриха Фромма, как иронично… На первой странице блокнота была написана лишь одна фраза: «Каково это «любить» ?» — двойная ирония. У судьбы в отношении Пака явно чувство юмора хромает. Он в этом убедился дважды. Телефон неожиданно издал вибрацию — сообщение от Джуна с заветным номером Сокджина. Через секунду Чимин уже слушал гудки. Через минуту гудки закончились: — Да? — Сокджин, здравствуй, это Чимин. – язык будто иглами обкололи. — А, Чимин, приветик! Что-то случилось? – все такой же приветливый и игривый голос, как и вчера. — Слушай, неловко просить, но не мог бы ты мне дать номер Тэхена или какой-нибудь контакт с ним? — Ох, Чимин, тут такое дело… В общем, Тэхен сегодня на пары не пришел… Я у куратора его спросил, в чем дело. В общем, Тэхен документы из университета забрал… Сам в шоке, если честно… Просто взял и испарился… Ничего никому не сказал… Я ему раз двадцать уже звонил, но у него номер заблокирован. Так что не знаю, что и делать. – голос больше не приветливый. — Ч...что? — Да, я сам дар речи потерял, когда узнал… — А соцсети? У него есть там, ну инстаграм, твиттер? Хоть что-нибудь? — Нет, насколько я знаю, Тэхен не любитель всех этих штук. По крайней мере, за все время нашего знакомства я ни разу не видел хотя бы одной соцсети или месседжера в его телефоне… Мне показалось это странным, но я значения не придал как-то. Связывались мы с ним звонками… — Неизвестно куда он вообще собирался? – у Чимина в голосе нарастает истерика. — Нет, говорю же, он испарился будто. Куратор его вообще не знал даже, что он документы планировал забрать, тем более никто не знает куда он собирался. — А знакомые? У него друзья, одногруппники же есть, они ничего не говорят? — Тут тоже по всем фронтам ноль. Тэхен один жил в съемной квартире. Я связался с хозяйкой этой квартиры, оказалось, что он как неделю съехал. На счет одногруппников… Тэ ни с кем особо не общался, посредственно разве что. Поэтому-то они тоже не в курсе, где он может быть. Из друзей у него только я был да с Юнги он в последнее время контачил… Но Мин тоже ничего не знает, я спрашивал уже. — Бред какой-то… – истерическая усмешка. — Да… Слушай, Чимин, у меня пара началась, так что я прощаюсь. Номер я тебе скину. — Да, хорошо, спасибо, буду ждать! И снова гудки. Абсурд не иначе. Тэхен пропал… Ворвался в жизнь Чимина и пропал… Быть такого не может. Парня сейчас не на шутку трясет, к горлу подступает ком, слезы пеленой на глазах. Чимин думал, что утром вопросов станет меньше, но вопросы возведены в степень бесконечности, от чего тошно, что наизнанку хоть выворачивайся. Тэхен оставил без ответа. Тэхен сам по себе вопрос.       Спустя два часа Чимин продолжал сидеть в комнате и слушать безразличный женский голос, два часа твердящий одно и тоже: «Абонент временно недоступен, попробуйте позвонить позднее». Сокджин отправил ему номер. * нынешнее время *       В Сеуле осень выдалась чрезмерно дождливой и прохладной, ветреной. Небо над мегаполисом пеленой дымчатой. Солнце словно забыло про него на совсем. Черно-белый фильтр во всех вариациях наложило. Каждый день — месячная норма осадков. Город будто беспробудно плачет вот уже второй месяц. Потерял может кого. В этой мути почти минул октябрь. Столица серая, тусклая. Даже яркие таблоиды, которые должны пестрить, кажутся блеклыми, не цепляют глаз, раздражают только. Унылое время. Машины следуют одна за другой по бесконечным дорогам; люди, как ходячие грибочки, под зонтиками все спешат на работу, на встречи, домой к близким, родным и любимым. А как еще согреваться в такую погоду? Только с любимыми под одной крышей. Одному в такое время нельзя находиться категорически. Тоска до смерти замучает. По тротуару, по которому текут бесконечные ручьи из небесной тоски, бежит молодой человек лет двадцати, прикрывающийся от ливня лишь курткой. Таких везунчиков найти нужно. Прогноз предупреждал о дождях до конца месяца. Так может и не в удаче дело? Паренек забегает в ближайшую кофейню. Отряхивает насквозь промокшую куртку, полагая, что в этом есть толк; запускает пальцы в розовые волосы, стараясь зачесать их назад и хоть немного собрать, придать божеский вид. Футболка аналогично куртке промокла, про джинсы и красные конверсы говорить не стоит. Примечательно лишь то, что парень, промокший до нитки, в руках держит джинсовый рюкзачок, который словно и не его, сухой потому что. Парнишка подходит к кассе и вежливо обращается к девушке с заказом. Большой капучино с корицей без сахара. Молодой человек садится недалеко от кассы, рядом с кондиционером, который, к счастью, включен на режим «обогрева». Так, глядишь, и одежда высохнет. Получив свой кофе, юноша поставил стаканчик с именем «Чимин» на стол, достал из рюкзачка книгу и блокнот с ручкой и также расположил их на столе. Пару минут посвятив чтению, он принялся делать заметки в блокноте: «25.10.2021

Здравствуй, Тэхен

Скоро твой день рождения. Даже не верится, что тебе будет двадцать пять! Уму непостижимо. Вот уже четыре года как тебя нет рядом, но все же ты со мной.

В моем сердце… уже четыре года.

Я вот взял в привычку пить кофе, хотя жутко его не любил. Пью, потому что ты любишь. С корицей кстати. Без сахара.

Смешно, правда? Ты бы посмеялся, уверен.

Знаешь, хотя бы так я чувствую, что ты рядом со мной.

Все эти четыре одиноких года.

Я надеюсь, с тобой все хорошо.

Я надеюсь, судьба сведет нас вновь.

Я прошу ее об этом уже четыре года.

Я верю в это.

В этой книге написано: «… кто мало верит, тот мало и любит» .

Я тебя не могу мало, Тэхен, потому-то и верю.

Верю потому что люблю. »

      Юноша заканчивает свою заметку, закрывает блокнот, кладет его рядом с книгой. Чимин смотрит, как люди-муравьишки мельтешат туда-сюда, как капли безмерно стекают по стеклу, как мелькают огоньки фар. Чимину безразлично все, что вокруг. Он припадает губами к стаканчику с горячим напитком и медленно делает глоток. На языке неприятное, шершавое, покалывающее чувство — обжегся. Кофе еще не остыл, а Пак не придал значения этому. Главное — вкус, а какими последствиями все равно. Мнимое ощущение близости с ним, вот, что главное. Ему тускло последние четыре года, долгие четыре года. За это время многое произошло: он окончил школу с отличием, съехал от мамы, поступил в университет искусств на хореографический, сбил ноги в кровь… Не от того, что ночи напролет танцевал, до потери сознания, нет, но от того, что без устали искал Тэхена на протяжении двух лет по всему Сеулу. Самолично каждый уголок в городе обыскал, каждого жителя опросил, Сокджина до истощения довел своими мольбами найти ниточку к Киму. Без толку. Все без толку. Тэхена будто и не было в Корее, Тэхена будто не было в его жизни. Даже фото парня ему достались от Сокджина, последний по-дружески переслал четыре. Из личного — только портрет, бережно сохраненный памятью на подкорке сознания. Ровно также, как и четыре года назад, портрет этот из пяти букв в двух слогах — «люблю». Чимин сберег каждую тэхенову деталь, каждую его изюминку. Сберег «подарки», оставленные на прощание: книгу, что до дыр уже зачитал, и блокнот, который практически исписал горькими признаниями, от которых его душе проще. Если его душа выбрала тэхенову, то рано или поздно он это узнает, почувствует. Его душа уж точно. Четыре осени Чимин — одиночество на двух ногах в толпе людей и с одним человеком в сердце. Две осени его грызло отчаяние, еще через две его отчаяние стало смирением. Две осени он бешено и неумолимо икал, через две осени стал ждать. Не отчаялся, нет. Просто стал ждать его. Догматом, постулатом для него стала фромовская философия: « Любовь — это акт веры, и кто мало верит, тот мало и любит.». Вот и верит, потому что любит. На подкорке, рядом с Тэхеном, выбито. Любовь живет столько, сколько просит сердце, не так ли? А сердце жадное, сердце просить может вечно. Для такого чувства не имеется причин, для него есть незыблемое —существование. Вот где-то по земле и ходит чиминово существование, живет. Без него, правда. Парня эти корни прободали настолько, что до ломоты в костях, до боли в сердце. Вот уже четыре года Чимин исповедует одну внегласную религию — безответную любовь, бесплодную, безразличную. Он для своего божества невидимый храм воздвиг и изо дня в день, пока дышит, ему молится. Пощадить просит. Как положено богам, они глухи к человеческим мольбам. Вот и Пака его божество не услышало, а он все продолжает молиться. Даже клеймил себя добровольно. У Чимина под ключицей, прямо над сердцем «навсегда в моих жилах» выбито черным на коже клеймом. « Навсегда в моих жилах» —вот какие слова хотел сказать немой лотос тогда, вот что хотел донести до Тэхена Чимин в тот день.       Из пустоты мыслей юношу вырывает звонок, на экране «Хосок» и фото улыбающегося юноши. Вот он, компенсаторный механизм безответной любви — дружба. Хосок Чимина знает со школьной скамьи, продолжает узнавать за университетской. Лучшие друзья. Чимин уже привык делать вид, что «лучшие друзья», хотя, как оказалось, довольно удобно делать вид незнайки, когда человек весь к тебе с любовью и нежностью. Хосок старается все эти четыре года Чимина отогреть, тучи разогнать, солнцем быть, заменить. Израненное тоской и эхом пустоты сердце заживить. Чимин спустя два года научился делать вид, что у Хосока эликсиром дружбы получилось его разбудить от дремоты. Чимин врать научился, по крайней мере Хосоку. Кормя плацебо, ведь тоже вылечить можно? Поняв, что товарищ не бросит идею дозвониться, Пак все-таки отвечает на звонок: — Да? — Ты где? Чего так рано из зала ушел? Ты же обычно до победного. Случилось что? – по другую сторону голос полный тревоги и беспокойства. — В кофейне, решил сегодня пропустить занятие. – пресно и постно. — Не похоже на тебя. Ладно, тебя забрать? На улице ливень. — Да, был бы не против, промок весь. — Что?! Ты под дождем шел?! Ты же заболеть можешь, бестолочь! — Все нормально. — Опять кофе пьешь? — Да. — Ясно, через десять минут буду, скинь свою гео. — Ок.       Звонок завершен. Место положения доставлено через месседжер, Чимин продолжает мирно пить кофе. Все как обычно. Парень решил не мозолить глаза Хосоку вещами Тэхена и убрал все в рюкзак. Они как красная тряпка для быка и лишний повод для скандала в их «дружбе». Эти четыре года дали понять, что Чимин для Хосока не просто школьный друг и товарищ. Хосок Чимина любит, хотя и ни разу об этом ему не говорил. Зато показывал, каждым миллиметром своим показывал. Своим существованием около Пака. Чимин же вежливо игнорировал. Игнорировал то, что именно Чон Хосок вытягивал его из истерик две осени подряд, вызывал скорую, когда Пак в очередной раз «объедался» какими попало таблетками, избавлял от бессоницы, когда Чимин в очередной раз бредил Кимом. Чимин это прекрасно понимает, равно как и то, что Хосок живет аналогичной надежной: быть с тем, с кем никогда не сможешь быть. Хосок думает, что его огонь сможет растопить то, из чего создана броня Чимина. А чиминова броня растопится только комплиментарно Тэхену, никак иначе.       Пак пробовал, честно пробовал. И с парнями пробовал, и с девушками пробовал. На финише всегда ждало одно — не он. Через десять минут, как и было обещано, около кофейни стоял серый седан вольво, за рулем которого сидел Хосок. Неизменно солнечный Хосок, к которому вышел пасмурный Чимин, не успевший надеть уже высохшую куртку. Такая разность в их погоде продолжается уже четыре осени. Чимин садится на переднее сидение. — Привет. Все в порядке? — Привет, да, вполне.– пристегивается Пак, попутно пряча маленькое напоминание о прошлом. — Я бы так не сказал. — Я же сказал, Хоби, все ок. Давай без лишних вопросов, ладно? Меня Сана загоняла сегодня. — Поэтому-то ты и сбежал? — В том числе. Не могу я с ними. Душно даже с открытыми окнами. — Да, это точно.– смеется Чон, – Предупреждай меня, ладно? Я беспокоюсь. Вдруг ты снова… — Хоби, не начинай… Я не буду снова, ясно. Мы, кажется, закрыли эту тему два года назад. Давай, не будем этим илом воду мутить, ок? — Да. Понял. Мне, между прочим, тетушка Наён звонила, звала в гости. — Интересно, почему это моя мама тебя без меня позвала? Когда спеться-то успели? — толкает в бок Чона Пак. — Да не спелись мы! Я всегда к ней хорошо относился, а она ко мне… — Да это потому что ты ей вечно меня сдавал! –Неправда! — Ой, да, давай, святошничай тут! За дорогой лучше, внимательнее следи! — Ладно-ладно! Ну говорил пару-тройку раз где ты был… — То-то же… — А, кстати! У Юнги с Намджуном премьера в клубе каком-то навороченном! Хены обещали билеты нам достать! — Клево… — А где же «ура, мы пойдем в клуб!»? — Ура! Мы пойдем в клуб! – начал театрально хлопать в ладоши и топать ногами Пак. — Благодарю за реакцию! Вы достойны оскара, Пак Чимин! — Ох, не стоит.       Наконец-то погода у обоих стала солнечной. Хосок умел временно разгонять тучи внутри Чимина. Хосоку не нужно было ничего в этом мире, кроме искренней улыбки Чимина. Ради нее он готов из года в год посылать свои амбиции и гордость куда подальше, ради того солнца, что светит Хосоку уже четырнадцать лет. Имя у этого солнца — Пак Чимин. Хосок любит Пака тепло и нежно, трепетно и бережливо, а, самое главное, тихо и не прося. Хосок не просит взамен. Он греет молча. Когда изранено сердце, сгодится любой. Хосок стал этим самым «любым». Парень, кажется, смирился, что в Чимине всегда будет тлеть Тэхен и никак ему этот уголек не потушить. Чимин любит Тэхена, и, чего боится Хосок, будет любить всегда. Не зря Уайльд писал: «Любить того, кто нас не любит, можно вечно»*. Философия распространяется как на Чона, так и на Пака. Хо руками вырывал опухоль любви, что стала патологической, только вот не учел, что она дала метастазы, которые не искоренить. Летальна она для Пака. Эффект улучшения временный. Временный до того момента, пока Чимин не оставался наедине с собой. Оставшийся путь до дома Чимина они провели молча, благо молчание длилось минут пять. Седан остановился у небольшой двухэтажки. Чимин поспешно отстегнул ремень безопасности, старательно скрывая желание, как можно скорее выйти из машины Хосока. — До завтра, Чимин! Я всю инфу по клубу тебе позже скину. — Я не… — Никаких «но»! Отказы я не принимаю, Юнги тем более! Вставит пиздюлей и мне и тебе! — Ладно… Только ради них пойду. — Вот! Другое дело. — Пока, Хоби. — Пока, Чи-чи…       Машина Хосока уехала как только силуэт Пака скрылся за дверью. ***       На город опустился шлейф ночной прохлады, рой людей разбрелся по своим сотам, машины гудят не так часто. Фонари исправно справляются, придавая туманному Сеулу таинственную нотку. Одинокая половинчатая луна в толпе звезд на полотне тьмы. Для многомиллионного мегаполиса сейчас слишком тихо, почти спокойно. В квартире темно, из источников света только безжизненное, бледное сияние полуночного спутника. В полной тишине раздаётся всхлип и единственное слово «люблю» и так бесконечную ночь. Каждую бесконечную ночь четыре осени подряд. А утром, в шесть тридцать, все как всегда: кофе, который ненавидел Чимин, но любит Тэхен, крылья в образе старенького джинсового рюкзака, того, что Тэхен на шабаше оставил. Пак так в университет собирается. Любимые чиминовы конверсы, до жути изношенные, четыре года все-таки прошло, свитер с полосками и… Чтобы ещё не забыть… Ах, да. Маска. Маска для Хосока. Маска того, что Чимин не думает о Тэхене, что Чимин Тэхена разлюбил и не помнит. Каждый день ее носит, уже года два, наверное… Хосоку так спокойно, а Чимин уже привык имя «Тэхен» наедине с собой только произносить во весь голос, до краев наполненный горькой на вкус любовью. Произносить, как сейчас, ночью, в кромешной темноте и надежной пустоте, что никогда не выдаст этой тайны, что кислотой разъедает нутро. Чимин этот аэрозоль лицемерия в лицо Хосока каждый день распыляет, иногда дозирует, но, зачастую, выпускает весь флакон. Чтобы Чон верил. Чон должен верить в то, во что никогда не поверит, даже под пыткой, Чимин. Кривить душой стало пресным и каждодневным занятием, даже перед лучшим другом, который совсем не по-дружески Чимина любит. Дурак не заметит такого трепетного сердца. Как там в постулате фромовском-то: «Кто мало верит, тот мало любит»? Вот каждый атом чиминов и верит, каждый атом чиминов и любит. Только вот чувство это к фантому. Чимин буквально весь — любовь. Из Пака эссенцию сделай — чистейшая композиция из всех видов любви: от агапе до мании. На Пака нажми — через поры любовь просачиваться начнет. Такой он, ею пропитанный. До горечи и боли. Пак наверное попал во временной континуум, иначе никак не объяснить почему он живёт уже четыре года в событиях, что четыре года назад произошли. Динамика жизни — постоянная ретроспектива. Хранит образ синевласого парня, что увлекался астрологией и философией, что так заразительно смеялся. Трепетно бережет образ юноши, который подарил и забрал у него первый поцелуй. Чимину двадцать один, а живёт Чимин, которому семнадцать. Душу невербально хранит в тэхеновых неосязаемых руках. Никому приблизился, прикоснуться разрешения не дает. Потому что не его она больше. Дышит Тэхеном, как тогда, когда увидел Вселенную на дне его карих глаз. Безумие, наверное, любить так долго человека, которого видел лишь однажды. Но ведь Любовь не спрашивает, когда и кого в тебя вшить? В Чимина вшила незнакомца, который стал целью его существования. Однажды увидеть — всю вечность хотеть. Хотеть быть рядом и просто, так по-юношески и чисто, любить. Окутать заботой и лаской, делить крышу над головой и безумство — все одно на двоих. Но Чимину не дали делить. Математика судьбы сделала его счастливцем и сто процентов всучила подарком, который не разделить, из которого не вычесть. Всю бездну чувств в полном размере открыла юноше. А в этой бездне он захлебывается. Изо для в день вот уже четыре осени подряд. Когда говоришь человеку «люблю» чувство становится осязаемым, у чувства появляется лицо, цвет. Лицо любимого, цвет… Цвет его глаз. У безымянной Любви имя возникает. У чиминовой Любви имя было Ким Тэхен, лицо было краше всех на свете, а цвет ее был цвета бездны вселенской. Пак определенно знал, что бездна Вселенной глубокого карего цвета. В ней несметное множество звезд и планет и каждая хранит в себе историю о человеке, что Космос в себе умещать способен. ***       Чимин уже привык просыпаться в шесть тридцать, привык пить капучино без сахара с корицей, привык наслаждаться запахом дождя и книг. Потому что Тэхен так близко, так Тэхен рядом с ним. Душой уж точно. Вот и сегодня, двадцать седьмого октября, все как обычно, но не совсем. У Тэхена сегодня день рождения. Чимин эту дату всегда красным в календаре обводит, галочками помечает, напоминание ставит, не потому что забыть может, нет, но потому что важно. Все важное всегда должно быть на виду, кричать о себе. Пак не знает, празднует ли Тэ свой день рождения, но всегда празднует либо с ним, либо за него. Повод есть. Любовь его родилась. Вот и сегодня Чимин зайдет в кофейню, купит большой капучино и кусочек торта, воткнет в кусок свечи и зажжет. Задует, пожелав свое желание. Желание одно на любой праздник: встретить. Судьбу он умоляет свести во второй раз уже четыре года.       Чимин ненавидит утро. Утром нужно просыпаться. Возвращаться к реальности из миров, где возможно все, где нет ни времени, ни преград, где только он и его мечты. Мелодия звучит во второй раз, парень все же переворачивается на другой бок, чтобы отключить невозможно мерзкого Вивальди. По утрам это его ненавистный композитор. Юноша садится на край кровати и слепо ищет ногами тапочки, как только поиск увенчается успехом, он тащит свои конечности в сторону ванной, которую, к слову, тоже недолюбливает. Ванная для него очередное напоминание вчерашнего вечера, когда он по привычке в вакуум выл имя любимого человека и душ из слез принимал. Чимин не любит смотреть в зеркало по утрам, на лице всегда видны следы горя. Такого Хосоку видеть нельзя. Поэтому, почистив зубы, парень берет тюбик с охлаждающей маской, которая мастерски справляется с отеками. Как только вся поверхность лица покрыта голубого цвета субстанцией, юноша покидает пределы комнаты и направляется в сторону кухни, где нажимает на кнопку чайника и идет обратно в свою комнату. Он аккуратно достает из джинсового рюкзака блокнот и ручку, снова возвращается в кухню. Чайник начинает пыхтеть, оповещая о готовности подарить горячую воду. Пак сидит за кухонным столом и открывает блокнот. Чимин обожает утро. Утро — предвестник нового дня. Утром Чимин может встетить Тэхена. Утром он с Тэхеном рядом. В этот самый момент, когда он делает новую запись в блокноте, который начал Тэхен: «Каково это «любить» ?». Вот парнишка четыре года и рассказывает ему, каково это. Практически каждый день предложение да напишет, чтобы ментальную нить не потерять. «27.10.2021

С днем рождения, Тэ

Я буду бесконечно благодарить Вселенную за то, что ты существуешь.

Все мне говорили, что это чувство эфемерно, но разве «эфемерно» может длиться вечно?

Нет.

Странно.

Ты никогда не был моим, а я, кажется, сколько себя помню твой.

Счастливого твоего дня, Тэ

Я буду праздновать и радоваться ему вместе с тобой.»

      Закончив пожелание, парень откладывает блокнот на край стола, берет в руки кружку и кладет в нее две ложки растворимого кофе. Наливает кипяток, достает из холодильника молоко и вливает в напиток. Есть не хочется от слова совсем, поэтому кофе с молоком вполне сгодится на завтрак, все равно Хосок заставит что-то да съесть. Чимин за это время исхудал. Постоянный недосып, стресс и изнуряющие танцы, как итог — выступающие по всему телу кости и всего десять процентов жира. Чимина такая конституция вполне устраивает, вернее — плевать он хотел. Вот Хосока и маму нет. Оба стараются откормить, вернуть пухлые щечки. Все без толку. Тут не в еде дело, в стиле жизни. Чимину бы на ноль умножить его, да с новой строки начать. Желания нет. Стимула тоже. Сегодня из пар только практика в зале, так что он быстро вернется домой или нет… Телефон издает вибрацию — сообщение от Хосока: Хоби: «Сегодня и только сегодня! МЫ ИДЕМ В ЭЛИЗИУМ! ДЖУН ВЫПРОСИЛ НАМ БИЛЕТЫ В ПАНТЕОН! ОХЕРЕТЬ, ДА?» и улыбающийся смайлик в конце. Чимин своим глазам, что из орбит выпали, поверить не может. В Элизиум смертным вход закрыт, в Пантеон тем более. Достать туда билеты равно заложить себя и всю свою семью на четыре поколения вперед и то, не факт, что расплатишься. Элизиум — клуб, что открылся в Сеуле два года назад в сердце Каннама, набравший популярность за считанные месяцы среди сливков сливков корейских верхов. Вот и ответ, почему смертным вход воспрещен. У смертных столько купюр нет. Пак решает набрать Хосоку, решив, что тот его разыгрывает: — Хо, это очень хуевая шутка. — Че, от счастья описался? – смеется абонент. — Да, обязательно. Я серьезно, зачем так хуево шутить, Хо? Ты же знаешь, как я хотел хотя бы подышать рядом с Элизиумом. — Чи-чи, ты не только подышишь, ты, блять, внутрь зайдешь и всех там танцами разъебешь! Выкупаешь? — Да ты пранкуешь! Нет, ты… Хены, че заложили себя и нас всех? — Да, тут Джун язычком постарался…– ехидно предполагает Чон. — Фу, извращенец! — Ну, папаша его девчули знатно так поднялся, думаю, она тоже подсобила. В любом случае, я сегодня обдолбаюсь, набухаюсь и сотру ноги в кровь и так по кругу. Чи, в Пантеоне Элизиума сдохнуть — честь. — Реально… — Короче, Юнги сказал ждать у входа в районе десяти. Не опаздывай! — Да ни в жизнь! — Так, ладно, тебя забрать? — Не, я сам доберусь. — Ты завтракал? — Плюс-минус. — Кофе? — Именно. — Я возьму круассаны с сыром, при мне есть будешь! — Калорийно. — Похуй. — До связи, мне еще раз хорягу прогнать надо, я тупю на части с руками. — маленькая ложь. — До встречи. — Да.       Вызов завершен. Внутри Чимина бабочки вырваться просят. Поход в Элизиум — вторая мечта, после встречи с Кимом. И она сбывается. Может, это знак? Знак того, что встреча с Тэхеном произойдет совсем скоро? Чимин охотно в это верит, именно поэтому окрыленный бежит в ванную смывать маску, о которой благополучно забыл. Отсчитывая с этого момента, парень «окрыленно» весь день: окрыленно собрался на практику в зал, окрыленно пришел на остановку и полчаса ехал в автобусе, окрыленно исполнял уже опостылевший танец с партнершей, окрыленно уплетал, принесенный Хоби круассан и даже не высказал недовольства, окрыленно отрепетировал свое соло, окрыленно вышел из зала в семь вечера. Крылья в форме джинсового рюкзачка понесли его в кофейню, где он должен поздравить свою Любовь с двадцать пятым днем рождения. На лице Чимина неподдельная улыбка. Он подходит к девушке, чтобы сделать заказ, весь он светится, будто светом обмазан. Просит в кусочек клубничного торта воткнуть семь свечек: две с одного конца и пять с другого. Ипровизация двадцати пяти. Забрав чашку кофе и торт для именинника, усаживается напротив окна. До парня доходит, что впервые за два месяца сегодня не идет дождь. Небо хоть и пасмурное, но не плачет. Хороший знак. День рождения Тэхена сам по себе хороший знак. Загадав неизменное желание и задув свечи, парнишка принялся размеренно попивать кофе. К торту он никогда не притрагивался, чем всегда вызывал непонимание официатов. На часах всего восемь, а значит он успеет сходить в душ и приготовиться к вечеру. Все как нельзя кстати. Парень допивает кофе, закидывает рюкзачок на плечо и уходит. На столике стоит тарелочка с кусочком клубничного торта и тлеющими в нем семью свечами. «Счастливого дня рождения, Тэ. Надеюсь, в этом году мы встретимся вновь…» Уносит с собой потухший огонь желание парня, что ждет.       Через полтора часа Чимин стоял на пороге квартиры. Неряшливая укладка розовых волос, пара длинных серьг в ушах, белая футболка с блестками, черные джинсы-скини, в тон к футболке кожанка с нашитыми на плечах стразами и цепочками, асфальтовые челси. Взглянув в зеркало, парень остался доволен. Чимин любил ходить в клубы, еще больше он любил в клубах блистать. Вся натура Пака буквально возносилась, стоило ему шагнуть на танцпол, стоило ловить восхищенные взгляды. Он любил плавать в атмосфере оглушающей, выбивающей дурь музыки, дергающихся тел, запаха алкоголя и мелькающих софитов. Покрутившись перед зеркалом еще пару минут он выходит из квартиры к уже ждущему его Хосоку. Последний стоял, прислонившись к капоту машины. Чон был одет весь в черное: хлопковая футболка, обтягивающая кубики пресса, увесистая цепь на шее, джоггеры в стиле хип-хоп, массивные берцы. — Да ты секси, баб не хватит.– язвит Пак, оглядывая друга с головы до ног и присвистывая. — Я не за бабами иду, а за алкашкой. — Бабы прилагаются, знаешь.– не попускается Чимин. — Блять, Чимин, отъебись, а… — Ладно, ладно, трахадром «Чон Хосок» временно не обслуживает, я понял. — Да блять…– Чон страдальчески закатывает глаза.       Чимин прыскает в кулак и садится на переднее сидение, Чон на водительское следом. Серый седан трогается с места и уже через пять минут они выезжают на трассу, ведущую в Каннам, еще через десять минут Чимину звонит Юнги и говорит, что они уже ждут. Машина Хосока заворачивает и они оказываются в месте, где средний класс ногой и не ступал. Чимину кажется, что они первопроходцы. Всюду небоскребы, искрящие таблоидами, роскошные жилые комплексы, спорткары, машины класса люкс и премиум… Воздух заряжен богатством, роскошью и мотовством. Хосок тормозит у здания, что все — черное тонированное стекло. Со стороны входа оно было похоже на тупой треугольник, неправильно растущий вверх, выглядело фантастически, будто сгусток черной материи. Все восемь этажей — пространство клуба. Над входом переливалось черными бриллиантами «Элизиум». Со всех сторон клуб приглушенно подсвечивали встроенные в его стены холодные лампы, от чего казалось, что это не здание, а драгоценный камень. Красота, захватывающая дух. Чимин еще в машине, а ноги уже трясутся, дойти бы вообще.       Хосок припарковал седан и кивнул мол «выходи». Пак проглотил ком и вышел из машины. И с чего бы ему начать волноваться? У входа он увидел Джуна вместе с его девушкой и Юнги, который в знак приветствия, приподнял руку. Минуту подождав, пока Хосок закончит с железным конем, они направились в сторону хенов. Джун был одет в цвета фуксии костюм тройку, под пиджаком красовалась сливовая водолазка с высоким горлом, на ногах были сверкающие джодпуры. Решение не то что Намджуну не свойственное, кричащее, вопящее, что не его это выбор. Девушка постаралась. Сама она была в платье длины мини, аналогично костюму своего парня цвета фуксии, на ногах — высоченные блестящие шпильки, что делали ее чуть ниже Джуна. В ушах — серьги-кольца, на запястьях браслеты-обручи. Внешность девушки была совсем не примечательна — стандартная азиатка лет двадцати семи с характерным детским-эгьё личиком, крашеным блондом, что был собран в высокий хвост, и ярким макияжем — попытка в европейку. Юнги от них держался несколько поодаль, на клеточном уровне не выносил лобзаний парочек. Суровый рэпер был облачен в монохром: толстовка, карго, берцы — все антрацитового оттенка. На голове красовалась черная бандана. В ушах серьги-колечки, на пальцах массивные серебряные кольца. На рэпера в этом тандеме походил только Мин, Джун же был айдолом, но точно не артистом из числа тех, из чьих уст вылетает рев и отборного сорта мат. — Ба, хен, вот это ты… — Потрясно выгляжу? – предвкушая стеб, парирует Ким. — Не ври ему в лицо, Чимин. По-пидорски ты выглядишь, Джун, по-пи-дор-ски.– проговаривая по слогам последнее слово, выпаливает Мин, докуривая сигарету. — Юнги… — Э… Я вообще-то старше, голову не теряй, голубочек, – ехидно растягивает Юнги, — ты мне лучше скажи, мне как с тобой, таким разнаряженным, партии читать? Оборжаться же можно… Суровый рэпер, Ким Намджун… — Юнги-оппа! Все с Джун-ни хорошо! Чего ты придираешься?! – вмешивается в разговор кукла писклявым и высоким голосом, что до этого не говорила. — Извиняй, Миён, – раздраженно отвечает Мин, – не я своего парня, как гомика, одел. Знала же, что за мероприятие у нас! Блять… – нечаянно обжигает пепел пальцы. — Хен, не кипишуй ты так… Так, модно сейчас.– прыскает в кулак Хосок. — Ага, верю, блять, вокруг меня одни модники да модницы ебучие… Хоть ты, Хосок, как человек оделся. — Эй, хён! Я вообще-то старался! – моментально надувает губы Пак. — Тебе простительно, Чимин. – еле заметная нотка мягкости в голосе. — Так, хватит. Давайте внутрь, десять уже. – недовольно бросает Джун.       Все пятеро заходят в клуб, атмосфера которого с первого же шага кислород из легких вышибает. Дорого, в Элизиуме воздух — дорого. Их встречают два бугая одетых в цвет ночи костюмы, с черными позолоченными масками быков на лицах. На ум приходит одно — минотавры. Вход — первый рубеж, благополучно преодолен, осталась лишь ступень Пантеона.