Элизиум

      Элизиум — клуб, что открылся в Сеуле два года назад в сердце Каннама, набравший популярность за считанные месяцы среди сливков сливков корейских верхов. На территорию сверхчеловеческой роскоши сейчас ногой ступил средний класс — нарушение законов социальной природы. Элизиум внутри поощрял неравенство, само устройство клуба, его структура вопила о том, что богатые тоже делятся на слои. Всего в Элизиуме было три ступени, три уровня: Лимб, Врата и Пантеон.       На уровне Лимба был вход в клуб, огромный комплекс казино и игровых автоматов, небольшой бар и зона эскорта для «низшего» класса богачей. Лимб был пристанищем тех, кто не мог себе позволить подняться на ступень выше и был обречен застревать на этой, проигрывая и вбухивая свои миллионы в азарт, выпивку и шлюх. Вход на ступень Лимба был первым уровнем Элизиума. Сразу после охранников-минотавров образовывался зеркальный коридор, ведущий к развилке, что подсвечивали холодные белые светодиоды: по левую руку ряд игровых автоматов на любой вкус и цвет, по правую — зона казино, посередине зеркального коридора в ядре развилки была массивная винтовая стеклянная лестница, ведущая на второй этаж Лимба, что хранил в себе алкоголь и непотребства. Лимб был местом примитива развлечений : мотовство, "зеленый змей" и секс. Что еще недалеким грешникам любо?       Позади «винта», в углу справа, располагался стеклянный тонированный лифт, со встроенным магнитным пропуском. Хочешь на уровень выше? Докажи, что достоин. Для того, чтобы ногой ступить на уровни выше Лимба, необходимы были персональные карты, скрывавшие личность, но имевшие номер, которые выдавались всем тем, кто мог подтвердить свою принадлежность к «премиум». То был путь на вторую ступень Элизиума — Врата.       Выходя из лифта, гостя встречали огромные кованные ворота с вензелями, металлической лозой винограда и листьями кипариса, над вратами кованная фраза : ”Descensus averno facilis est “*. Действительно, легка дорога в ад. Врата были двухуровневым комплексом, включающим, на первом этаже, огромный бар, стрип-клуб, небольшой танцпол в центре, на втором этаже располагалась зона с кальянами, личным эскортом и несколькими пилонами , были небольшие комнатки для сиюминутных утех. Второй уровень Элизиума, в отличие от первого, не пестрил разнообразием красок, от которых глаза желали, чтобы их вырвали из орбит. На этом уровне не хотелось безумно тратить, пить и трахать. Во Вратах оседали те, кто ценил свои сотни миллионов и любил «культурно» отдыхать без излишеств, лишних нервов и криков, вспышек эмоций. Врата были сделаны в фиолетовых тонах с приглушенным светом, редкими вспышками софитов тусклой палитры. Во Вратах можно было отдохнуть красиво, греховно, изящно, стандартно. Венцом Элизиума был Пантеон.       Пантеон — место, где не существовало слова «нет», потому что денег здесь вертелось столько, что бюджет нескольких стран на десятки лет обеспечить можно. Где плавают большие рыбы, запретов нет. Запрет на запрет. Безусловная конфиденциальность во всех отношениях, клеймо и бирка «люкс» на всем: начиная от нитей, из которых была соткана дорожка к входу на уровень, заканчивая наркотиками, которые здесь были «приветствием». На уровень можно было попасть только благодаря персональной карте, либо по списку. Вся ответственность за людей «по списку» возлагалась на владельца карты, благодаря которому этот список и формировался. В Пантеоне разрешено было практически все, практически все желания клиента поощрялись. За что уплачено, должно быть употреблено в полной мере, до дна выпито. Венец Элизиума славился не только исключительным алкоголем, высшего сорта наркотиками, качественно отобранными по экстерьеру спутниками и спутницами для времяпровождения в стенах заведения, но и иного рода «развлечениями». Негласно в Пантеоне было несколько видов «потех», которые имели единичный и эксклюзивный характер.       «Стикс» — мероприятие, при котором в персональную комнату завозили несколько сортов премиального алкоголя и клиент мог дегустировать его до тех пор, пока не терял самообладание и сознание. Безусловно, его состояние мониторил врач, который был приставлен к нему на все время «дегустации». «Дорога до рая» — аналогичное «Стиксу» развлечение, но теперь с наркотиками. Начиная от пилюль, что имели все цвета радуги и все вариации геометрии, заканчивая порошками, что имели скучный белый цвет, после которых мир становился психоделическим мультиком длиною в несколько часов. Плюсом пантеоновских наркотиков было то, что они не вызывали зависимости и от них вполне спокойно можно было отойти без губительных для «платиновых» людей последствий. Вот что значит «люкс». «Русский рукопашный» — развлечение для тех, кто хотел пощекотать себе нервишки и приобрести несколько седин. Бурого медведя донельзя накачивали водкой и садили в клетку с прутьями, расстояние между которыми было вполне достаточно для человека, но мало для медведя. Развлечение заключалось в том, что в клетку с опоенным медведем, прикованным на цепи, заходил человек (заказчик). Медведя в этот момент начинали злить путем ударов током. Животное, с затуманенным сознанием и не осознающим источник боли, начинало агрессировать со стократной отдачей. Медведь вставал на задние лапы, начинал размахивать передними, все это сопровождалось чудовищным рыком-ревом. Зрелище для безумцев, которые любили ощущать безумие рядом с собой. Наркотик изнутри — чистейший адреналин, срывающий шестерни внутри черепной коробки. Пульт, по средством которого управлялся процесс истязания, заказчик держал у себя и контролировал силу и частоту разрядов. Для подстраховки и на случай форсмажоров рядом с клеткой всегда находился персонал с пистолетами, хранившими либо пулю, либо дротик с огромной дозой снотворного. Применение одного из них зависело от ценности и состояния животного. В пасти безопасности опасность. В смерть играющий человек, косплей на Бога и вершителя судеб, любящий жестокость человек. Любой каприз за ваши деньги. О такой стороне Элизиума знали единицы с десятками нулей на счетах. Пантеон был раем греха, оплотом порока. В этом месте скисшие сливки элиты купались и утопали в грехопадениях. Дошедших до уровня Пантеона встречала красная дорожка, сотканная из шелковых нитей с примесью шерсти Викуньи. Стены коридора были обиты насыщенного багрового цвета бархатом на манер лоскутного одеяла. Потолок коридора был усыпан точечными светодиодами красного цвета. На входе в зал располагался двухметровый позолоченный фонтан со статуей Диониса, который сидел на камне и пил из кувшина вино. Воды в фонтане не было, водой было вино. Монохромное золотое божество было одето в хитон, ноги его были босыми, его курчавую голову украшал венец из виноградных листьев. Обеими руками он держал кувшин, из которого поглощал излюбленный напиток. Фигура его была повернута полубоком. Все это великолепие подсвечивали небольшие лампочки с теплым светом, встроенные в фонтан. Рядом с ним же стоял официант, облаченный в строгий костюм с позолоченной маской сатира на лице, держащий поднос с бокалами. Около входа также стоял молодой человек в маске сатира, но уже имевшей серебристый оттенок.       Именно на этом рубеже сейчас очутился Чимин и Хосок. Джун с девушкой и Юнги оставили их и удалились для подготовки к выступлению. У парнишки в горле пересохло от всего великолепия и роскоши Элизиума, Пантеон его добил и вышиб ощущение реальности. Чимин будто во сне, а не в Элизиуме. Парня на субатомном уровне счастье прошибает, в клеточных ядрах взрывы восторга происходят, митохондрии из ниоткуда энергию выдают. Исполнение мечты номер два. Человеку журавля в руки дай, он его крылья обретет и взлетит, потому что поднимут такие крылья в высь и чистейшим кислородом заполнит грудную клетку. А человек будет вдыхать до боли и разрыва легочной ткани, до кровотечения, потому что мечтой опьянен. Потому что живая она, реальная и в прошедшем времени. Исполненная. Потому-то о журавле и мечтают, а синицу в руках держат. Синица крыльев не подарит. Чимина колотить начало от приступа высшего ликования. Исполненное желание еще и в день рождения его возлюбленного. К Паку ближе подойди, слышно будет как косточки трясутся внутри. Если бы Чимину сказали выбрать лучший день за все свои двадцать один, он бы не смог выбрать, потому что дня два : сегодня и день встречи с Тэхеном. А может ли сегодня быть лучше, если Тэхен сегодня родился? Чимин думал, что рубеж «лучше» пересечен, а оказалось, что он пересек его только что. У парнишки в горле — Сахара, в теле землетрясение — максимум по шкале Рихтера, в сердце — пожар, а в душе — Великий Потоп. Весь Чимин — ходячая катастрофа. Катастрофа, которая под восторгом. Страшный коктейль. Наконец, одернутый Хосоком за рукав, Пак приходит в себя. — Ты как? Чувствуешь эту атмосферу, Чи-Чи? — Хо, мне кажется, я умер. Так просто не бывает, не может быть — Подумать только, в день рождения …– и осекается, потому что тема запретная, что в подвале и под сотней цепей и с полтонными стальными замками. Нельзя ее поднимать, нельзя о ней говорить, нельзя... — Давай, хотя бы сегодня без него, ладно? Пускай сегодня и его день рождения,– флёр раздражения в интонации, – и потом мы здесь, чтобы оторваться. Я не хочу с «мертвецами» тусить. До Хеллоуина еще несколько дней. — Хорошо, я попробую. – Чимин распыляет флакон. — Пошли.       И парни ступают на порог уровня, что для них за пределами. Пантеон для них был только в сказках газетных и на фотографиях редких. Сейчас же, в этот самый момент, в эту самую секунду они не в симуляторе, они в реальности. Крышесносно и пожирающе. Если радость — это зверь, то у нее определенно пасть, как у бегемота. Потому что всего и сразу накрывает, сразу в ней теряешься и забываешься. При входе парней встретил официант в серебристой маске сатира и повел внутрь Пантеона. Внутри уровень выглядел еще более грандиозно и роскошно. Весь Пантеон — палитра из золотого, черного и красного. Каждый миллиметр — экзальтация формы, цвета, человеческого мастерства и вкуса. Настолько лаконично, идеально, вопиюще и сдержанно, что вызывает вкусное восприятие, чарующую атмосферу и эстетический экстаз с первого взгляда. Наливной пол, что черный мрамор, с внутренней подсветкой. В центре располагался подиумный танцпол с приглушенными светодиодными дюралайтами теплого желтого цвета. Полупрозрачный двухуровневый обсидиановый потолок с прожилками золота. По периметру потолка располагалось множество софитов, колорченджеров, лазеров. В самом сердце, прямо над танцполом, находился диско-шар, отливающий в желтое золото. Часть стен была выполнена на манер лофта, часть была вставками мрамора и гранита. По обеим сторонам стояли колонны один в один похожие на колонны храмов в Древней Греции. Между колоннами, справа, располагались небольшие матовые стеклянные столики с диванчиками, выполненными из телячьей кожи, что обладала красноватым оттенком. Слева же была протяженная барная стойка, изготовленная из амарантового дерева, что имело благородный и глубокий цвет бордо, позади нее располагался встроенный в стену стеллаж из гренадила, на полках которого покоилось бескрайнее множество сортов алкоголя, каждый из которых стоимостью, как почка бармена, а то и целый. Барную зону освещали небольшие факелоподобные светильники. Подле места бармена стояли деревянные стулья на высоких ножках, выполненные их той же породы, что и сама стойка. Диджейская зона была скрыта от глаз гостей. Пульт находился на небольшом балкончике, немного возвышающемся над танцполом. Помещение Пантеона в общности смахивало на некий модерный храм, и верно, Пантеон — храм всех богов.       К удивлению Пака, людей в Пантеоне было много. В голове Чимина было устойчивое мнение, что настолько богатых людей единицы, а сейчас он видит человек пятьдесят и все они старше него лет на пятнадцать максимум. Нет тех мерзких, толстых, пузатых, лысых аджосси, которых ожидал увидеть парнишка. Вместо них куча, просто куча красивых девушек и парней, словно сошедших с экрана дорам. Восхищает не только формой, но и содержанием. Пантеон невероятен. Пак очарованный плелся за Хосоком, которому приторно услужливый официант указал на забронированный для них столик. Чон, в который раз, дернул за рукав Чимина , что словно ребенок в Диснейлэнде, с открытым ртом смотрел на все и сразу и в обратной последовательности. Сказать, что он был в восторге — ничего не сказать. Журавль отдал ему свои крылья, но зачем они ангелу? Чимин радостно плюхнулся на кожаный диван, Хосок сел напротив него. Через минуту около них стоял официант в неизменной маске мифического существа с планшетом в руках. Парень задержался около них намного дольше, чем планировал, из-за споров между Паком Чоном о том, какой алкоголь лучше заказать. Итог — Чимин неизменно заказал мохито, которое заказывал всегда и везде, а Хосок заказал два хайбола Шотландского виски, который никогда в жизни не пробовал. Тэхен, не будучи рядом с Чимином, привил ему привычку мертвой статики, Хосок же был живой динамикой, которую Пак начал презирать, хотя когда-то она была его двигателем. Удивительно, как человек может выработать у другого привычки, как он может перенять привычки другого, просто потому что любит и хочет лучше понимать. Как насильно один другого в себя вшивает наживую, хоронит в себе. Человек — удивительное и неповторимое творение Вселенной.       Спустя пять минут на матовом стеклянном столике стояли долгожданные напитки и небольшой поднос с фруктами — привычка заведения. Официант покинул их ненадолго и еще через пять минут принес то, чем славился Пантеон. На узком серебряном подносе лежало несколько белых дорожек и две небольшого размера трубочки. Человек-сатир протянул руку с подносом в качестве предложения, Чимин хотел завопить, но Хосок его опередил, приняв презент, кивнув на жест. — Хо, ты вообще в своем уме!?– чуть ли не истеря, шипит Чимин. — Ой, Чи-Чи, ты серьезно? – отпивает виски из бокала Чон и тянется к подносу с белым порошком. — Мне тебя в наркоманы карандашом записать или уже ручкой?! — Блять, Чимин... Наркотики Пантеона — не обычная наркота, от которой сторчаться можно, – театрально мученически Чон убирает руки от подноса, – Наркотики Пантеона — наслаждение без последствий. Такого уровня заведению важна репутация. Им не выгодно, чтобы тут ебнутые торчи обитали, пускай, и при бабле. — А ты, смотрю, осведомлен? Ты откуда знаешь, что они там намешали? — В Пантеоне все наркотики на основе чистого снега**с некими примесями, которые усиливают эффект и добавляют в «мультики» красок. — Твою мать, Хо, откуда ты, блять, это знаешь?! – Пака дружба с потенциальным наркоманом явно не вдохновляла. — Скажем так, я тут сплетни услышал... — Вот именно, сплетни, Хо... – осознав, что Чон не бросит затею «продегустировать» пантеоновского «подарка», Пак припал губами к коктейльной трубочке и начал недовольно пить мохито.       Чимин пристально, со всем возможным осуждением смотрит на Чона, вкладывая в свой взгляд максимум недовольства, злости, негодования и презрения. Итог — Чимин раздулся и покраснел, а Хосоку как о стенку горох.       Хосок убирает трубочки и кладет их на стол, наклоняется к подносу, на котором рассыпано белое порошковое золото, зажимает левую ноздрю и вдыхает порошок полной грудью через правую. Затем откидывается на спинку дивана и вдыхает обеими ноздрями. На несколько секунд он зависает в таком положении с закрытыми глазами. Чимину от этого становится не по себе. Внезапно Чон открывает глаза, зрачки которых расширены. Хосок молча подносит бокал с виски к губам и начинает размеренно делать глотки. Чимина обуевает злость. Чон к нему не прислушался, хотя Чимин пассивно бунтовал. Что ж, мохито на голодный желудок — плохой советчик, со злостью в придачу тем более, тогда мыслительные способности умывают руки. Пак решается на поступок — понюхать на зло Хосоку, по крайней мере, так он себе внушает, по крайней мере, любопытство считает нужным попробовать. Чимин демонстративно тянет поднос ближе к себе, также демонстративно повторяет за Чоном. Паку не нравится. В носу и носоглотке моментально начинает жечь и разъедать, от чего парнишка морщится и начинает потирать нос, размазывая остатки порошка по лицу. Своими действиями он вызывает на лице Хосока легкую улыбку и грустный взгляд. Чимину ведь не обязательно знать, что Хосок пришел сюда, чтобы забыться от Чимина. Хосок специально понюхал, чтобы яркие картинки на время затмили самое яркое, что есть в его жизни — вредного парнишку, что прямо сейчас, так по-детски, пытается уколоть виной. Эффекта Хосок добивается, последнее что он видит, это то, что Чимин с наполовину белым лицом откидывается на спинку дивана и равно, как и он несколько минут назад, вдыхает полной грудью. Дальше перед Хоби яркие картинки, сюжеты и голос, такой нежный и ласкающий, твердящий ему три проклятых и святых слова. Из палитры неоновой акварели перед закрытыми глазами его выдергивает все тот же нежный и мелодичный голос, на который каждая клеточка в теле отзывается. — Хоби, а кто это там, в углу? – интересуется Чимин, заметивший движение людей в довольно укромном уголке, поодаль от общей массы Пантеона. — Что? О чем ты, Чи-Чи? – не открывая глаз, будто в полудреме, мямлит Чон. — Ну вот там, по диагонали от нашего стола... – тыкает пальчиком Чимин в угол, что скрыт во тьме, но видно движение нескольких фигур. — Аааа, там,– тянет Хосок, попутно принимая сидячее положение, – там место Создателя, – Чон делает небольшой глоток,– Создателя Элизиума. — Создателя? – недоумевает Пак. — Да, Создателя. Создатель — основатель Элизиума. Говорят, ублюдок редкостный, жестокий. Ему лучше на глаза не попадаться. — Вот как... — Да, говорят, что его правая рука, Соратник, тоже тот еще...Ладно, не будем, не наше дело. — А почему «ублюдки»? — А у нормального человека рука поднимется другого убить? — Нет, наверное... — Вот именно, нет. — Но это же может быть и неправда. — Может быть, а может быть и правда. Давай, не об этом, ладно? — Ладно...– провожая взглядом темные фигуры, что скрылись, вздыхает Чимин.       Эффект от наркотика не заставил себя долго ждать. У Чимина стрекозы и бензиновые пятна на воде перед глазами, Чимин видит жидкую радугу, он хочет в этой радуге утонуть. Парня штормит и косит. На своих ватных он доходит до барной стойки, Чон, совершенно ослепленный пестрыми сюжетами, бесцветно провожает его взглядом. Хосок сейчас в потоке галлюцинаций, экстаза, счастья и эйфории. Парень материально в этом пространстве. Парня сейчас здесь нет. Чимина нутро блажит, диктует одурманенному разуму и внушает идею : «еще». «Если нутро велит, то я пойду.». Вот и Пак сейчас сидит у барной стойки и просит у бармена «еще». Безликий сатир дарит ангелу второй его в жизни снег. Безликий сатир снимает с ангела оковы, позволяет ангелу взлететь. Дорожка элитного наркотика исчезает с барной стойки, Чимин стирает с носа белые следы. Вдох — облегчение... Внутри начинает закипать Везувий, что грозит испепелить все дотла . Чимину нужно выплеснуть эту эмоцию, Чимину нужно танцевать. В нем бурлящий ощущениями, чувствами, эмоциями, впечатлениями кратер вулканический, который выдаст комбинацию, что разрушительна. Счастье, злость, влюбленность, отчаяние, притупление, острота, горе, боль, эйфория, апатичность — все внутри рвет и мечет, не может друг с другом совладать и разъедает. Двойная доза забытья — плацебо для вскрытого и исполосованного ожиданием сердца. Облегчение рубежом приходит, когда его нога переступает площадку танцпола, когда подошва челси касается подиума. Здесь его стихия, в танце он — рыба в воде. Масса бесформенных тел, волнообразный поток вокруг и один имеющий форму парнишка, внутри которого аморфное месиво. Чимин сразу же вливается в музыку и растворяется в ней, как тот неведомый наркотик, что несколько минут назад растворился в его крови и разнесся по системам органов. Хорошо, просто хорошо. Теперь он понимает, о чем ему говорил Хосок. В Пантеоне можно забыться настолько, что себя не найдёшь, не вспомнишь того, что изо дня в день на тебя петлю незримую надевает и годами затягивает, постепенно лишает живительного кислорода, вызывает постоянную гипоксию и дистрофию всего, что могло функционировать и чувствовать, некротизирует душу. Наркотики, музыка, ритм, движения— все это вырывает Пака из настоящего и его окутывает прошлым. Он начинает слепнуть в детализированной до мелочей реминисценции. Перед ним стоит прошлым Тэхен. Воспоминание о Тэхене, благодаря дурману, обрело существование в мире реальном. Чимин танцует с закрытыми глазами, которыми видит Кима перед собой. В его голове Ким отпечатался ровно таким, каким Пак его увидел 4 года назад на шабаше. Красивый и счастливый парень, в чьих глазах так много печали, что самая горькая настойка медом покажется, с квадратной улыбкой и губами в форме сердечка, родинкой на кончике носа и кучей браслетов на запястьях. Чимин запомнил его чудаковатые разговоры о личной философии любви , о том, что каждая встреча с кем-то неслучайна и что сейчас, в этот самый момент, пока организм Пака "благодарит" его за лишнюю бутылку соджу, Уран принял стационарное положение, а Меркурий в ретрограде. Именно сейчас он танцует вместе с тем, кого любит все эти четыре года. Беспробудно любит, ментально, фантомно, неосязаемо . А сейчас, в Пантеоне Элизиума, вполне реально. Вот же он, рядом, одним воздухом с ним дышит. Чимин готов танцевать в этих волшебных башмачках вечно. Если понадобится, сотрет ноги до костей, но в этот танец он вложит душу, которая не его четыре осени уже. ***       Ненавязчивое электро касается перепонок, не вызывая ответной реакции. Софиты, колорченджеры и лазеры кажутся ахроматическими, тусклыми, раздражающими иной раз; дикое бесформенное вещество людей собрано в центре, на подиуме танцпола. Скучное и пресное зрелище, интерес прошибает дно отрицательной метки. В углу, в месте, куда человеческий глаз вряд-ли заглянет из-за окружения роскошных декораций, располагался черный глянцевый столик из закаленного стекла, вокруг которого стояли два дивана : один, что ближе к стене, был прямоугольной формы, массивен, второй, что был напротив, был меньше, в форме полумесяца. Мебель была выполнена из черной крокодиловой кожи, простроченной красными шелковыми нитями, выглядело утонченно, по-императорски. На столике стояла хрустальная бутылка с янтарной жидкостью — макаллан пятидесятилетней выдержки, подле бутылки, что по форме копировала изящный флакон духов, стояли два бокала с тем же напитком и ведерко со льдом. Рядом с виски стояло несколько коктейлей. На диване, что походил на полумесяц, сидел парень, лет двадцати пяти. Поза его была максимально раскрепощенной и расслабленной: он сидел, откинувшись на спинку, с немного расставленными ногами, руки его были раскрыты и раскинуты по верху спинки. Молодой человек был дерзко привлекательным: одет он был в черный монохром — аспидные кожаные брюки с громоздкой бляшкой ремня платинового отлива, угольные берцы на массивной подошве, заправленная в брюки цвета вороньего крыла футболка, поверх накинутая на плечи косуха с обилием цепей. Фигура парня будто богами создана — идеальные пропорции: широкие покатые плечи, рельефные руки, виднеющиеся через ткань футболки кубики пресса, осиная талия, узкий таз, вырисовывающиеся через кожу брюк мышцы на бедрах, упругие ягодицы. Мускулистую шею украшала увесистая цепь из благородного холодного металла. На руках крупные серебряные браслеты и множество колец на пальцах. Вся левая рука парня была расписана татуировками: некие фразы на иностранных языках, рунические символы, огромный глаз в окружении надписей, тигровая лилия. На внутренней стороне предплечья была татуировка, которая своим посылом бросалась в глаза: «Первый после Бога». «Первый после Бога» — вопящее высокомерие и самомнение. Цвета ночи волосы — стильный андеркат придавал еще большей брутальности, нахальства и развязности его образу. Кожа, что проглядывалась в местах без монохрома ткани, была алебастровой. Лицо молодого человека идеально сочетало в себе невинную, ангельскую привлекательность и порочащие ее проколы брови и нижней губы. В обеих мочках было по массивному кольцу, на хряще левого уха небольшая дорожка из металлических точек. Большие круглые глаза карего цвета не выражали ничего. Взгляд был безэмоциональным и пустым. Мимика была спокойная и расслабленная, будто он находился не в ночном клубе, а на вершине Гималаи. Парень был абсолютом бесстрастия. Он потянулся к бутылке виски, плеснул в оба бокала и в оба же бокала положил лед. «Первый после Бога», если Бога, то какого?       Противоположно ему сидел молодой человек, в окружении двух девиц по обе от него стороны. Превосходство. Этот аромат ни с чем не спутать. Волосы его были цвета зрелого фундука, уложенные в прическу с мокрым эффектом, будто парень несколько минут назад вышел из душа, неряшливо зачесанную назад. Широкие густые брови окаймляли глаза, цвет которых был чернее ночи, но в свете софитов, казалось, они отливают с красна. Губы имели форму сердца, которого, по слухам, у Создателя не было. Так называли его в Элизиуме. Его карамельная кожа была лишена изъянов, лишь в некоторых местах красовались родинки, самая заметная — на кончике носа. Одет Создатель был совершенно по смертному. На нем был черный костюм тройка от бренда «Lui Vitton», золотая рубашка из коллекции Versace, золотые запонки, инкрустированные чёрными бриллиантами, на ногах были мокрого асфальта лоферы Gucci. По смертному дорого. Очень дорого. В ушах красовались аскетичные серьги-кольца из платины: одна в правом ухе и две в левом. Руки были совершенно чисты. Создатель не обременял свои пальцы кольцами. Длинные, они имели правильную форму, ногтевая пластина была совершенна. Руки — такие у ангелов, что младенцев обычно держат. Красивая, мужественная фигура — сплошное великолепие: широкая спина, что была скрыта под пиджаком, но не скрываемая от кричащих доказательств спортивно сложенного тела. Создатель был, словно Аполлон, ожившая статуя, если не бог, то полу определённо. Ясно, кем бы вдохновился Микеланджело. Равно как и парень напротив, Создатель сидел раскрепощенно, расслаблено. Руки его покоились на плечах двух неугомонных девиц, что, словно ужи, оплетали его, ластились, просили внимания, шептали ему разного рода непотребства, просили, требовали, сгорали от желания оказаться под столь властным и привлекательным мужчиной. Каждая из них хотела стать единственной для него хотя бы на неделю, но не брезговала бы, если бы он трахал обеих. Они были стандартами корейской красоты: отбеленная ровная кожа, глаза с двойным веком, цвет которых был перекрыт линзами, длинные накладные ресницы, такие же длинные крашенные на несколько тонов светлее волосы, макияж «по-корейски», пухлые от гиалуронки губки, тонкие, щуплые фигурки с непропорционально большой, как шарики, грудью. Принесенная в жертву естественная красота жертвами временной моды похоронена где-то под тоннами зеленых бумажек. Их при свете дня захочешь различить — не получится, с конвейера обе сошли, на одном заводе произведены. Когда одна из них, словно невзначай, коснулась ширинки Создателя, его губы скривились в ухмылке. Он взял ее за затылок и притянул к себе для грубого и глубокого поцелуя. Создатель намекнул на продолжение, которого не планировал. Вторая кукла моментально среагировала и начала хныкать, на что получила не многозначный жест: парень положил ей на бедро свою руку — пустая кормежка голодных до секса и денег люксовых шлюх. Это были дочери постояльцев Элизиума. Папаши готовы были подложить собственных дочерей под Создателя, лишь бы иметь с ним что-то общее. От одной мысли нутро выворачивает. Закормленный донельзя лев воспринимает мясо пресно и посредственно. Ест по привычке, а не из желания. Создатель сыт по горло, но попробует не ради вкуса, но ради тупой привычки «взять». Он и возьмет, обеих. Потому что может взять, потому что на рожон лезут, хотят, чтобы их съели. Искусный потребитель «премиум» и «люкс». При этом ноль эмоций и ответной реакции. Все ожидаемо, заезженно и все одно. Взгляд у Создателя вакуумный, пустой, бесстрастный, поверхностный. Он словно не здесь, ему не интересно и не увлекательно. Взгляд у Создателя полный черноты чувств и эмоций. В глазах души не видно, в них холодно и страшно, в них будто и не человек вовсе. Мимика постная, пропитанная превосходством и высокомерием, властью, контролем, требованием безусловного подчинения. Физиономия и тысячной процента не выдает того, что у людей за чертой «положительное, доброе и хорошее». Создатель — равно гранитная плита, безутешная, одинокая, неприступная, статичная. Создатель в Элизиуме — божество. Вот почему «Первый после Бога». Если Бог есть, то это Создатель, в Элизиуме точно. — Гук, дай мне. – видя, как Первый после Бога наполняет бокал жидким янтарем, говорит Создатель. — Да, Создатель. – протягивает руку с на четверть заполненным сосудом Гук, придерживая ее снизу второй.       Создатель убирает руки с продолжающих щебетать оживших манекенов и принимает бокал. Он облокачивается на колени и начинает размеренно поглощать жидкость, что на вкус цитрус с едва уловимым древесным шлейфом и дымным ароматом, терпкий, пряный, чуть обжигающий. Взгляд Создателя направлен сквозь Первого после Бога в толпу сотрясающих воздух телес, бесформенно дрыгающихся под музыку, словно в групповом приступе эпилепсии. Резко зрачок становится узким, а тело принимает напряженную позу – неосознанная, безусловная рефлекторная реакция. Взгляд цепляется за макушку. За розового цвета макушку, что в аморфной массе ярким пятном. Пятно это чертоги памяти заставляет выплюнуть острую реминисценцию, от которой вековые ледяные плиты сдвинулись. ***       Пак продолжает таять в потоке. Чимин танцует с мутной пеленой на глазах, Чимин видит своего Тэхена, Чимин знает, что Тэхена рядом нет. Чимину нравится эта галлюцинация, ощущение присутствия, облачное восприятие симуляции. Он продолжает отдаваться потоку мелодии, тело плывет в такт ритму, его уносит дозой в омут воспоминаний на самое их дно, а рядом образ Тэхена, такой настоящий, живой и тактильно ощутимый. Невесомо проступают слезы, как же хорошо, когда, пусть так, но Ким рядом. Когда симуляционно зафиксированное состояние в проекции на реальность и так по-настоящему, так комплементарно верно, единственно правильно. Пак чувствует, что кто-то стоит рядом с ним. Он приоткрывает веки на долю секунды, а затем снова смыкает. Чимин готов поспорить, что этот парень, в костюме напротив него, его Тэхен. Чимин знает, что это мираж. Тэхена рядом нет уже четыре осени подряд. Какой-то парень стоит напротив Пака, что дышит экстазом, который не дает почувствовать реальность. Какой-то парень стоит напротив Пака, что ослеплен ретроспективой уже долгие годы. Чимин движется динамичнее, кровь в венах набирает скорость, конечности выдают свою последовательность движений, создавая новый язык, неведомый танец. Ему не нужно учиться этому языку, он его прирожденный носитель. Вращение вокруг себя — состояние самогипнотического транса, последний тур перед тем как вернуться в Пантеон. Парень для себя неожиданно останавливает танцевальный монолог. Чимин открывает глаза и видит любимое лицо перед собой. Если наркотики Пантеона дарят такие глюки, Чимин снаркоманится к чертовой матери. Он искал его четыре года, почти смирился с потерей, а теперь дорожка пантеоновской наркоты подарила его. Чимин тянет свои руки к воспоминанию и ждёт, что оно развеется, но рецепторы кожи чувствует костюмную ткань пиджака. На секунду свет красного софита падает на лицо иллюзии, а у иллюзии родинка, на кончике носа... Черт побери... Рука Пака неконтролируемо тянется к до отрезвления выученному экстерном лицу, подушечкой касается кончика чужого носа. Резко его запястье перехватывает рука, на запястье которой куча браслетов... тэхеновых браслетов. Чимина определённо точно накрыло и он сейчас видит свою любовь в каком-то незнакомце, у которого родинка, как у Тэхена и браслеты, как у Кима... Софит освещает во второй раз, Чимин видит губы в форме сердца. Музыка продолжает уносить ведомых индивидов в неведомое странствие, но Пак останавливается. В голове телевизионный канал, что не подключен, издающий мерзкий протяжный ровный звук. Не. Может. Быть. — Тэ...Тэхен? Тэхен, это действительно ты? – имя, произносившееся четыре года лишь наедине с собой, слетает с уст, – Это правда ты?! Ответа не последовало. Незнакомец продолжает держать запястье Пака и так смотрит, словно дежавю словил. – Тэхен, скажи, это правда ты?! – пантеоновская наркота окончательно отступила, на смену пришли шок с удивлением. Тело колотит от внезапного холода, тело становится шарнирным. Ответа в мелодии он не различил, лишь рука стала свободна от оковы чужой. Свет софита падает в третий раз — Тэхена рядом нет. Пак срывается с места и бежит к выходу с танцпола, к выходу из Пантеона. Если Тэхен был здесь, то не мог уйти далеко. « Господи, неужели...» – на повторе в голове. Он выбегает в коридор, оглядывается вокруг. Кима нигде нет. Он опять стал дымом. — Вы не видели парня в костюме? Выше меня сантиметров на семь ?– впопыхах одергивает Чимин за плечо, курящую около фонтана девушку. — Че? Отъебись, никого я не видела.– рявкнула она в ответ и резко отошла дальше от Пака, в чьих глазах наверняка читалось «Безумец». Бред. Это точно бред. Глюк не иначе... Разве мог он вот так увидеть Тэхена, которого по всему Сеулу четыре года искал? Нет, точно наркотики мозгам суррогат подсунули и потешаются. Тэхена рядом никогда не было. Должно быть, какой-то парень был, а Чимин умом уже двинулся со своей любовь. Он определённо сошёл с ума уже давно, года четыре назад... Пак судорожно достаёт телефон из заднего кармана джинс, пальцы тыкают по экрану. "Хосок", звучат гудки. — Чимин? Что-то случилось? — Хо, я возможно крышей поехал, но... Я, кажется, сейчас видел Тэхена... — Что?! Где ты? Я сейчас буду. – моментальная реакция на имя, что триггер. — У входа, около фонтана. – в голосе зарождающаяся истерика и безудержное ликование. — Через минуту. – гудки.       Чимина будто ведром ледяной воды окатили. Немыслимо. Вот так просто в самом дорогом клубе Сеула, в день, когда журавль отдал крылья, так просто взять и снова свести... У Судьбы в отношении Пака явно чувство юмора хромает, она ему в самый неожиданный момент подножку ставит и хохочет во все горло. Игралище случая, не иначе. Подлость и благословение одновременно. Чимина выбивает изнутри собственная сотня децибел, сердцем выдаваемая. Он в момент и оглох, и ослеп, и онемел, иначе никак не объяснить его нулевую реакцию на Хосока, что стоит перед ним и трясет его, параллельно выкрикивая вопросы. В голове у парня одно оглушающее сознание предложение: «На этот раз я тебя не потеряю.» — Чимин, блять, с тобой что?! Какой, блять, Тэхен?! Чимин! – Хосок сейчас гремучий, Хосок сейчас весь оголенный провод, по которому тысяча вольт. Код красный, запретное, греховное имя с уст его ангела. Чон моментально протрезвел. — Хоби...– и мгновенная защитная реакция на потрясение — слезы. Чимин прижимается к груди Хосока и начинает безудержно рыдать то-ли от счастья, то-ли от горя. — Тише, тише... Я с тобой – Хосока нейтрализовали слезы Чимина. Хосок слишком долго их на себе собирал. Уже рефлекторная реакция — поглаживание Чимина по спине. — Он был здесь, понимаешь? Хоби, ты понимаешь? Он здесь! Тэхен здесь... – и капелька по камельке по впалым щечкам, и мокрая от соленой влаги футболка. — Понимаю, Чи-Чи, все понимаю. – а осознание, как пиранья пасть впивающаяся в сердце, что моментально плачет кровавыми слезами. Хотели поставить на «паузу» режим боли и страданий? Кнопки «пауза» для страданий и боли не существует. Они продолжали стоять так: один пропитывал горечью и солью, другой эту горечь и соль в себя принимал , и оба молчали. Потому что нечего сказать и нечего ответить. Только струной молчание натянуть. Из кричащего безмолвия обоих выдернул голос Юнги, что шел к входу в Пантеон. — Вы чего это тут? – увидев, что младший опух от слез, Мин резко изменяет тон,– А ты че гундишь? Обидел кто? – ответа он не получил,– Чимин, блять, не молчи! Я сейчас всех там тогда разъебу! – Юнги искры для пожара за глаза хватит. — Все нормально, хен. Не надо никого бить. Просто... — Он просто расклеелся, – вмешивается в диалог Чон,– Видимо, перевозбуждение от дури и мохито...– продолжая прижимать к себе, пытается увести тему от ненавистного упоминания Хосок. — Попизди-ка... Я, думаешь, долбоеб?– молниеносный рефлекс на ложь и цунами осуждения во взгляде,– Он только от одного так рыдать может. Ты опять Тэхена вспомнил? – как можно деликатнее старается узнать Мин. — Да, но … — Что «но»? Чимин, давай, с этими фантазиями завязывай, а. — Тут другое, хен. Тэхен здесь. В Пантеоне. Я его видел. Мы встретились... Он... В общем, я уверен, абсолютно уверен, что он здесь. — Он что?! – у Хосока с реакцией тоже проблем никогда не было. — Заткнись, Хо! – одергивает возмущение старший,– Что? Что «он», Чимин? – в мыслях Мин уже продумывал как и куда он будет Тэхена «спрашивать». Мин на природном уровне не вывозил слезы младшего. Инстинкт защищать и оберегать врубался на максимум. — Он...Ничего... Он просто стоял рядом и все. Это все. — И ничего не сказал? — Нет. — Да бред какой-то! Чимин, ты уверен,что это был «он»? – Чон резко отрывается от Пака. — Хосок, сбавь обороты! – Юнги, обеспокоенный такой бурной реакцией, старается Чона потушить, знает, что последний, как и сам Мин, вспыльчивый до усрачки, особенно в том, что касается младшего, – Если Чимин говорит, что это был Тэхен, значит, что это был он. — Спасибо, хен... – Пак поднимает свои заплаканные щенячьи глаза на Юнги, в глазах его океан безусловной благодарности за то, что тот ему верит. — Ты не видел, куда он ушел? — Нет... Я не особо уследил, там слишком темно в этот момент было... Сразу сюда побежал. — Ясно, попробую договориться. Может быть позволят камеру глянуть, хотя они меня на хуй пошлют с такой просьбой. После выступления решим вместе с Джуном. — Именно. Даже пробовать не стоит. Я все же думаю, что тебе показалось, Чи-Чи. — Хосок! – уже выкрикивает Юнги. — Хен, прости пожалуйста, но мне не хорошо как-то, – словно игнорируя возмущения друга, обращается к хену парень,– можно я домой поеду? – виновато, опуская взгляд в пол, просит Чимин. — Без проблем, я Джуну скажу. Не переживай. – достает из бокового кармана карго пачку сигарет и зажигалку Мин, закуривает, – Хосок, отвези его домой.– повелительно, в приказном тоне диктует. — Так и планировалось. – огрызаясь, выплевывает Чон. — Не стоит. Останься, оторвись... Ты ведь так этого ждал... — Повеселился, хватит. – бросает ядовито.       Чимин вздыхает. Ему нечего сказать. Он опять омрачает. Опять. Парень еще раз извиняется перед Юнги и обещает посмотреть запись выступления, на что получает ухмылку и: «Да забей ты». Они прощаются, Мин скрывается за пределами Пантеона. Дальше все как в немом кино : они молча спускаются к выходу, молча идут в сторону машины Хосока, безмолвно садятся в седан и также без слов Хосок довозит Чимина до дома. На прощание пустое «Пока» и педаль газа. Хосок на Чимина обиделся, Хосок разозлился на себя. На Чимина он обиделся, потому что не смирился с его влюбленностью в Тэхена. На себя он разозлился, потому что не смог вызвать у Пака даже и намека на влюбленность. Компенсаторный механизм безответной любви — дружба. Чон был готов Тэхена разорвать в мелкие клочья и собакам скормить, потому что ревновал. Все это время ревность сжигала изнутри, но то был яд к фантому, сейчас же этот фантом вполне реальный. Сейчас он с Чоном в равных условиях и Чон ему заведомо проигрывает. Потому что дружба — компенсаторный механизм безответной любви, а что делать, если другому больше не нужно будет компенсировать? Чувство начнет правильно функционировать и жить, у него верная трофика начнется, патология рассосется. Хосок сейчас внутри атомную войну ведет с самим собой. И эта война продолжается многие годы, и в этой войне нет исхода. Из войны с самим собой выходят герои, внутри которых трупы. Хосок сам себя отравой кормит уже четыре года. Садится напротив себя же, насильно челюсть разжимает и пихает ложку за ложкой губительное, жгучее, кислое чувство, давится, захлебывается, глотку в спазме от него сводит, а он все продолжает. Не насытится никак. Все уже разъело, а он продолжает. Потому что Тэхен не фантом больше. А Чимина нужно от Тэхена беречь. Фатальна такая любовь.       Чимин не помнил как поднялся на свой этаж, как открыл входную дверь, как начал стекать по ней со стороны квартиры. Память вышибло напрочь. Деменция в двадцать один. У парнишки внутри будто взяли всю палитру эмоций и выплеснули на чистый разум: нет единства, только пестрота смачно брошенных на полотно капель пигмента. Салют на белом фоне, столь же ослепляющий и столь же возбуждающий, равно пугающий. Чимин и представить не мог, что Тэхена судьба подарит ему так неожиданно. Четыре года вмиг забылись, казалось, что их разрывало лишь неделей. Чимин просто не знал, что ему делать и как быть. Воздух в легких сперло, альвеолы сжало, задыхается он. Задыхается от Любви. Патологическая кислородная недостаточность, тотальная гипоксия. Не потерять, не упустить, не отпустить... Еще четыре года он не выдержит. Ничто компенсировать не сможет такого, от такого струны сердечные порвутся. Тогда бабочки в его нутре при вскрытии весь морг заполонят, в лицо патологоанатома вылетят и ослепят. Потому что наконец-то выпустили на волю. Щелчок, свет от настольной лампы, блокнот, ручка, новая запись, вторая за сегодня: «27.10.21

Купидон выпустил две стрелы и обе попали в меня. Иначе откуда столько сил любить за двоих?

Я тебя увидел, Тэхен.

Мое желание исполнилось. Твоя душа услышала мою.»