Прелюдия

Правда — это инструмент. Когда она недостижима — она вдохновляет тех, кто ее желает. Заставляет сделать все для ее достижения. Вот почему Армин Арлерт пробегается по буквенным строкам так быстро, не смотря на то, что глаза потускнели. Вот почему он не останавливается. Потому что такие, как он — никогда не останавливаются. И такие, как он, заслуживают правды. Такие, как он, совершенно отличаются от остальных.

Для Эрвина, впрочем, уже слишком поздно.

Не прекращая думать об этом, Смит останавливает Армина прежде, чем тот покинет класс. Мальчик смотрит заинтересованно. У него самого был такой же взгляд. Глаза сияли так же ярко, так же отражали кусочек светлого неба. — Книги могут рассказывать правду, но в них также бывает и ложь, — начинает Эрвин, пока они стоят напротив входной двери, — не верь всему, что там говорится, просто потому что так написано, Арлерт. Ты умнее тех людей, которых так просто усыпить и толкнуть в объятия неведения. В глазах напротив загорается искра. Наконец-то Армин видит. — Спасибо, мистер Смит, — выпаливает он, прежде чем убежать из-за своей непреодолимой застенчивости. Для Эрвина, возможно, уже слишком поздно. Но еще не поздно для таких детей, как Армин. Для детей, у которых все еще есть надежда найти истину и разрушить препятствия, чтобы увидеть. Даже если это высокие стены, физические или метафорические. После занятий мужчина решает прогуляться. Огненный закат покрывает золотом всю Шиганшину. Теперь, чтобы наслаждаться природой, больше не нужны пальто и шарф. Мир — это инструмент. Кроме того, мир — это сложная концепция. К нему нельзя относиться легкомысленно. Есть ли что-то за пределами этих Стен? Есть ли другие люди, которые живут там, где уже не обитают Титаны? Он не имеет понятия, но определенно что-то чувствует по этому поводу. Если люди продолжат существовать в таких условиях — большая их часть обречена на нищету. Она повлечет за собой страдания, что, в свою очередь, породит полный упадок и грязь. Возникнут потребности и пустоты, которые уже ничто не будет способно заполнить. Одиночество. Еще одна концепция, которую толкуют совершенно неправильно. Мы все одиноки. Всегда. И всегда будут существовать чувства, которых невозможно достичь никаким способом. Однако, когда человек находит понимание в чужих глазах — это помогает справляться. Это все равно что кричать во всю силу своих легких, когда наслаждение уже не передать никакими словами. Кричать, как в тот момент, когда Леви позволил дотронуться до самых глубинных частей своего тела. Для этого не потребовался секс, не потребовалось пресловутое проникновение. Потребовался лишь взгляд. Хочется делать это снова и снова, принимая ту пустоту, что находится в середине груди. Хочется кричать от удовольствия, постоянно заботясь об этой пустоте. Пустота подобна неведению. Если осознаешь ее существование — с этим знанием не всегда легко справиться. Однако... Если мы все одиноки, то что из себя представляет покой, если не способность соотнести себя с этим одиночеством? Безусловно, было бы приятно верить, что человечество лучше этого, что оно может жить в мире, образуя единое целое. Но пора бы признать, что такие мысли просто утопичны. Мир существует только внутри человека, который, будучи одиноким, не может противостоять другому человеку.

Если человек не позволяет миру поселиться в собственной грудной клетке, то существует ли мир за ее пределами?

Эрвин замедляет шаг. Он наблюдает за небом, которое находится в апогее своей вечерней красоты. Тьма в этот понедельник накрывает Шиганшину очень медленно, практически осторожно. От природы веет спокойствием. Она совершенно не осведомлена о происходящем в этом таинственном и странном человеческом мире. Блондин продолжает двигаться дальше, но снова останавливается. Приходится сделать так при виде Армина Арлерта, который бегом пересекает главную улицу вместе со своими друзьями. Запыхавшийся от бега, он улыбается. Улыбается даже не смотря на то, что знает о существовании невежества и понимает, что вечный мир невозможен. Может быть, Эрвин ничем не смог помочь своему отцу, но мог бы попытаться изменить что-то внутри Стен. Возможно, он мог бы сделать что-то, что подтвердит теорию... Впрочем, мысли так и остаются мыслями, а теперь слишком поздно. Но именно сожаление сделало Эрвина заложником этой тюрьмы, которую он так старательно выстроил из вины. И тюрьма эта еще хуже той клетки невежества, которую для него очертили Стены. Он так устал от этих железных прутьев. Даже если он упустил нужное время, есть надежда, что Армин что-то изменит. Эта надежда продолжит сиять в его светлых глазах, даже не смотря на...

Тишина.

Смит смаргивает сконфуженно. Кажется, все находящиеся на главной площади сбиты с толку не меньше, чем он сам. Тень накрывает мир, создавая искусственную тьму. Искусственную? Эрвин поднимает глаза к небу. Небо — это единственное место, где мечты вольны, словно птицы.

Над Стеной возвышается голова Титана.

Он реален.

Он смотрит на них.

Раздается чудовищный грохот и это, будто изваянное в глубинах Преисподней, создание, одним четким пинком проделывает брешь в Стене.

Разрушение — все, что теперь царит вокруг.

Рушатся не только кровля домов, лавочки торговцев, колодцы. Рушится нечто большее. — Отец.., — шепчет блондин. Давление вины, которую он ощущает теперь, становится практически невыносимым, отчего мужчина с трудом стоит на ногах. — Прости, отец..! Человечество полно неведения. И даже Эрвин не исключение. Он должен был что-то сделать. Он должен был хотя бы попытаться. Он должен был предпринять попытку изменить этот проклятый, погрязший в коррупции мир, в котором существует лишь жестокость! Какое же он имеет право..? С этого момента все превращается в хаос. Буквально в нескольких шагах от Эрвина, стоя чуть ближе к Стене, Армин наблюдает за Титаном. Он парализован, не может двинуться с места. Его друзья уже убегают, стараясь не попасть под обломки, которые падают со стороны Стены. Чудовище в это время превращает в груду камня и дерева ворота и все, что находится рядом с ними. Булыжники, вызывая ужасную тряску, падают на жилые дома.

Дверь...

Обломки слева, справа...

Край Стены...

Мужчина смотрит на Армина, также неспособный сделать шаг. Он видит, что мальчик плачет. Когда Эрвин уже почти решился, чтобы предпринять хоть что-то, например взять Арлерта на руки и убежать, к светловолосому парнишке на УПМ подлетает член Гарнизона. Армина уносят, и все, что остается — растворяющийся в воздухе плач. Зов, который тот обращает к своим друзьям. Внезапно на губах появляется улыбка. В этот же момент слеза скатывается по щеке вниз, обжигая кожу из-за сильного ветра.

Вне зависимости от того, что эта внезапная трагедия значит — отныне у человечества есть надежда.

Пока живы такие дети, как Армин Арлерт, с глазами, полными несбывшихся мечт, она будет теплиться. Плача, Эрвин смотрит на собственные руки. Несколько людей, пытаясь сбежать от неминуемого, толкают его. Кричат о том, что нужно бежать, нужно спасаться. Блондин бросает взгляд на переулок, отделяющийся от главной площади справа. Сердце, словно сорвавшись с цепи, начинает неистово рваться в груди. — Леви! Не медля ни секундой больше, Смит бросается вперед. К счастью, он знает короткий путь. Ровно перед тем, как обратиться в бегство, он еще раз смотрит на то, как Титаны, в основном десяти и пятнадцати метров в высоту, медленно проходят в город сквозь пробоину.

Все потеряно.

Человечество только что сделало шаг назад.

Десять, нет, даже тысячу шагов назад.

Все потеряно, пока неизвестна правда.

Уже слишком поздно!

Эрвин бежит. По мере того, как он преодолевает метр за метром, тревога нарастает в геометрической прогрессии. С ним ведь все будет в порядке? Он ведь сбежал? Почему он сам сейчас бежит к Леви, не ища спасения? Когда мужчина достигает таверны, перед ним предстает лишь груда обломков. Над ней возвышается огромный валун. Руки пронзает дрожью. В мыслях — грудь Леви. Того Леви, который позволял ему плакать, который смотрел ему в глаза. Того, который понимал Эрвина вне удовольствия, вне пустоты, вне любых ощущений. Даже эти инструменты ничего не значат, когда у тебя нет прав против жестокости этого мира. Делая неуверенный шаг, а затем еще один, Смит медленно идет к таверне.

«этого не может быть» — повторяет он снова и снова.

Среди оглушающей тишины раздается всхлип и Эрвин тут же срывается. Через несколько секунд уже сдирает пальцы в кровь, убирая камень за камнем. Это Леви. Грязная, пропитанная пылью одежда: некогда бывшая белой рубашка и черный плащ. У него, такого же грязного, сломана левая нога, он истекает кровью. — Какого дьявола ты здесь делаешь?! Блондин помогает Аккерману сесть на мощеный тротуар. Теперь они находятся в центре того, что еще час назад было процветающим заведением. Оба тяжело дышат, привалившись друг к другу. — Изабель и Фарлан уехали за стену Роза чтобы купить продовольствие, — произнес Леви не отрывая взгляда от руин. Эрвин не может не улыбнуться. — В таком случае они в безопасности. — Да неужели? В этом поганом мире хоть кто-то может чувствовать себя в безопасности?! Отличный вопрос. Смит, после семи ночей, проведенных рядом с этим перепачканным негодующим мужчиной, знает ответ. — Мы все в безопасности, пока у нас есть цель, которая заставляет нас двигаться вперед. Леви поднимает взгляд и смотрит на Эрвина. В дневном свете его глаза еще красивее. Хотя ночью они, кажется, обличают в себе некую тайну, которую дополняет врожденная грациозность. — И какая же у тебя цель?! Эрвин..! — Аккерман, кажется, начинает терять над собой контроль и обхватывает свое лицо дрожащими руками. Это движение выходит очень грубым, в мягкую кожу нещадно впиваются ногти. — Ты должен оставить меня здесь и жить своей жизнью, хорошо? Если ты когда-нибудь встретишь Фарлана и Изабель, скажи им, что... Эрвин не колеблется ни секунды. Более того, он даже не выслушивает до конца. Поднимая Леви и прижимая к своей груди, блондин буквально приказывает тому обвить свою шею руками и держаться крепче. — Ты должен спасаться сам! — Я не собираюсь спасаться без тебя.

Он ничтожен.

Ублюдок и трус, разрушивший даже то немногое, что уже имел в своих руках.

У Эрвина ничего не осталось, а того, что может предложить этот мир — недостаточно. Всей Вселенной мало, если в ней нет этих крепко обнимающих рук. Если он не сможет больше плакать, глядя в эти глаза цвета пепла. — А что если ты не справишься? Эрвин, черт тебя подери! — Я умру счастливо, думая о том, что в этот раз хотя бы попытался...

Исцелиться.

Перестать просто существовать.

И начать...

Речь здесь о попытках. О том, чтобы быть храбрым, чтобы игнорировать мирную жизнь, в которой — истинное лицо неведения. — Не упрямься! Ты не должен..! Не из-за меня..! — Леви дергается и извивается, всеми силами пытаясь высвободиться, — не ради меня! Я не стою этого! — Леви... — Меня недостаточно! Эрвин не реагирует на провокации. Он просто целует Леви. Через мгновение проделывает это еще раз. У обоих душа рвется на части от ощущения неизбежности плохого исхода. Ведь они, такие слабые, теперь со всех сторон окружены Титанами. — Тебя достаточно, — отвечает блондин. — Это не важно! А если у тебя не выйдет, Эрвин? Спасай свою гребаную жизнь! Смит продолжает целовать Леви уже на бегу, не останавливаясь ни на секунду. Он движется вперед, цель отчеканивается четким ритмом в груди и заполняет все существующие пустоты одновременно.

Если придет время умирать — на его губах будет улыбка.

Если придет время жить — на его губах будет все та же улыбка.

Сейчас уже слишком поздно. Все, что остается — это начать сначала, а трагедия — отличный вспомогательный инструмент. Она дает всем страдающим шанс, позволяет найти новую возможность. Наверное, это и есть тот поворотный момент, в котором ему больше не нужно забвение. А нужна жизнь. — Спасайся сам! Это бесполезно! Спасайся! — вскрикивает Леви в ответ на поцелуи, крепко обнимая блондина. Он уже не скрывает того, что дрожит от страха, когда, кажется, со всех сторон раздается тяжелый звук мерных шагов Титанов. — Эрвин..! Сейчас Аккерман стискивает мужчину в объятиях куда сильнее, чем делал это в постели, даже не смотря на то, что у него изувечена нога. Шаги грохочут, разрезая тишину мира, о котором эти чудовища едва ли что-то знают. — Я не хочу одиночества, я так устал! Черт! Не оставляй меня..! — Я не оставлю тебя... — Не оставляй! Ты чертовски сильно нужен мне! — Я тоже... Тоже нуждаюсь в тебе! Потому что, несмотря ни на что, последние семь недель в жизни Эрвина были иными. Та пустота, которая всегда теснилась и будет тесниться внутри, озарилась теплым счастьем. И это сделало его самого ужасно счастливым. Уединение с Леви. Лишь два обнаженных тела на кровати и двадцать шесть монет на камине.

Счастливый, несмотря на свои страдания.

Счастливый из-за своих страданий.

Во власти самого важного инструмента среди прочих, Эрвин сделал бездну внутри себя терпимой и она стала ему даже приятна. Именно этот инструмент способен изменить мир, ослепленный ложью. Сочувствие. Две пары глаз, смотрящих друга на друга не мигая. На ресницах — слезы, на губах — улыбки.

Это — единственная истина, которой может достичь человечество.