Прелюдия

Цели — это инструмент. Прежде всего, инструмент этот очень токсичен. По крайней мере, так подумал бы Эрвин семью неделями ранее. Тогда для него цели были не более, чем ловушкой. Капканом, за который нужно неизменно держаться, чтобы двигаться вперед. Он считал, что только этот капкан дает человеку возможность почувствовать себя не просто существующим, а живым. Для многих цели значат куда больше. Они дают возможность не сдаваться. Они дарят стимул для поиска новых целей. Они не позволят пустоте — этому свидетельству того, что ты живешь — расколоть вдребезги и без того полное трещин сердце. Пустота... Этот пристальный взгляд. Армин Арлерт, на лице которого так явно видна грусть, сидит за партой и совершенно не слушает преподаваемый материал. Что Эрвин может сделать, чтобы исправить эту пустоту? Таким вопросом он задается, наблюдая за тем, как сразу после урока парнишка складывает свои вещи в сумку и покидает классную комнату. Может ли он дать ему идею, которая приведет такого старательного ученика к определенной цели? Хоть в этом мире «правильность» и «неправильность» чего-либо определяются властью, а не справедливостью. С тяжелым сердцем, Армин уходит. Разве иметь цель не лучше, чем не иметь ничего? А чем является «ничего»? Эрвин совершенно не следит за шагами, пока идет. Наконец-то наступила пятница. В последние несколько недель она стала для него благословением. И вовсе не потому, что это последний рабочий день. Наступление пятницы означало новую встречу с Леви. После того, как он плакал перед этим мужчиной, Смит ощущает себя слишком обнаженным, когда они остаются наедине. Помимо того, что он снимает с себя одежду, он словно раскрывает свою грудную клетку перед Аккерманом. Действительно, делает так впервые в жизни. Пусть все вокруг — фальшивка, именно в эти моменты блондин чувствует себя наиболее живым. Подумать только, как несчастна его жизнь и как сильно он нуждается в утешении, что докатился до подобного. Хватает даже того, что Леви способен выслушать, и что сам Эрвин полезен для брюнета и наоборот. Все верно. Он — всего лишь несчастный человек. Еще один призрак, что населяет это Застенье, пропитанное неведением. Но... Уж лучше он будет несчастным и эмоциональным ничтожеством в объятиях проститутки, чем тем, кто обречен игнорировать все происходящее вокруг.

Игнорировать то, что вода на самом деле существует.

День проходит, Эрвин проживает его по инерции. Ночью, когда он в очередной раз заходит в таверну, Леви, как и всегда, сидит за своим столиком. Впервые он ждет его там. Смит садится на стул напротив, прежде снимает плащ. На улице уже несколько дней единоправно царит весна, снег наконец-то сошел. Если бы не Аккерман — мертвенно-бледный снег и тоска, с которой воют метели, окончательно бы его сломили. Помимо того разочарования, которое он увидел в глазах Армина Арлерта. Что-то внутри надломилось и сулит более масштабный перелом. Кажется, в жизни Эрвина начинается новый порочный круг, густо приправленный невежеством, управляемый ложью. — Чем хочешь заняться сегодня? — спрашивает Леви. Рукой он тянется к ладони Смита, касается ее пальцами и слегка тянет на себя. Блондин крепко держит эту руку. Одно прикосновение заставляет сердце в груди биться чаще. Этот стук заглушает весь пустой шум, который и днем и ночью ужасно оглушает. Может ему именно это и нужно — чувствовать, что он любим. Может только это — единственный способ заполнить пустоту, которая выжигает изнутри его человечность. Эрвин знает, что Аккерман не любит его. Даже одна мысль об этом кажется ужасно жалкой. Однако этот фарс, за который Смит платит, слишком красив, чтобы отказываться.

Ложь — это инструмент.

И этот мир пропитан ее слугами. Почему же среди всех прочих не выбрать именно ложь? — Я хочу заняться с тобой любовью, — отвечает он, — мы можем такое устроить? На губах Леви появляется улыбка. Она практически незаметна, уголки губ приподнимаются лишь на мгновение. Стоило Эрвину моргнуть — она тут же исчезла, а на лицо брюнета вернулась прежняя жесткость, глаза снова превратились в два потрепанных временем, но по прежнему чертовски острых клинка. В них слишком много переживаний, которые едва ли живая душа способна вынести. Быть полезным. Верить в ложь. Это куда лучше, чем позволить пустоте уничтожить разбитое сердце изнутри. — Конечно, Эрвин. Пойдем. Оба буквально срываются с места, переходят в который раз улицу и опять запираются в комнате, которая спрятана в самой глубине длинного коридора. Плащи снова находят свое место на вешалке. Смит по привычке достает кошелек. Леви, увидев это, сжимает его запястье цепкими пальцами. — За мой счет. Останешься до рассвета. Эрвин моргает, пытаясь понять: верно ли расценил услышанное? Но убежденность в глазах напротив никуда не исчезает. — Почему? — он задает вполне резонный вопрос. — Потому что никто никогда раньше не говорил, что хочет заняться со мной любовью. Считай это благодарностью за эти слова. Такое в подобном бизнесе — более, чем редкость, а ты слишком очарователен. Я не могу взять с тебя денег за любовь. Эрвин колеблется еще секунду, но убирает кошелек. Только после этого брюнет отпускает его руку. — Ладно... Он раздевается, стоящий рядом Леви делает то же самое. Блондин не церемонится, бросает свои вещи прямо на пол, Аккерман же следует традиции и раскладывает одежду на спинке стула. После этого, полностью обнаженные, они смотрят друг на друга, освещаемые тусклым светом, который дарят свечи и камин. — Я бы хотел растянуть тебя, — уточняет Эрвин, медленно поглаживая свой член. — Конечно. Смит укладывает брюнета на середину кровати, ногами к изголовью. Сам встает на четвереньки, устраиваясь сверху и протягивает руку, чтобы Леви вложил в нее бутылочку с маслом. Сейчас мужчина действует точно так же, как действовал Аккерман на прошлой неделе. Последний шумно выдыхает, его тело слегка дрожит в предвкушении. — Я хорошо тебя обучил. — Так и есть. Еще пара прикосновений, несколько круговых движений и Леви готов. У обоих уже отчетливо видны стояки, пульсирующие от слишком томительного ожидания. Эрвин обхватывает член брюнета, слегка сжимает его и ведет рукой сначала вверх, а потом вниз. Продолжает двигать ладонью с необычайной нежностью. Губы изгибаются в улыбке, а затем касаются чужих в поцелуе. Они целовались много, очень много раз. Однако никогда не уделяли этому специального времени. Как только Смит замечает это, он принимает данную деталь с отвращением, убирает ладонь с возбуждения партнера и обхватывает лицо Леви обеими руками, упираясь локтями по обе стороны от его головы. Брюнет в свою очередь обвивает талию Эрвина руками, обхватывает бедра ногами и с таким же внимательным участием отдается поцелую. Поцелуи — странная вещь. Они — мгновенный индикатор того, подлинная связь или нет. Здесь не имеет значения то, насколько ты хорош или насколько искусен в этом деле. Если прикосновения губ не естественны — поцелуй полон недостатков. В таком случае слюны либо слишком много, либо ее вообще нет, а языки никак не могут правильно соприкоснуться. Это — лучший показатель несовместимости. Эмоциональной несовместимости. Поцелуй, который не протекает естественно — фальшивый, искуственный. Он — словно картина, написанная умелыми но бессердечными руками. В такой картине нет частички чуда, нет частички созидания. Человечество же способно творить шумные произведения, от которых холст будет биться в конвульсиях. С поцелуями то же самое. Если за ними нет быстрого биения сердец и трепещущих, живых эмоций — это не настоящие поцелуи. Но их поцелуй был совершенно иным. Эрвин резко выдохнул, жмурясь и в отчаянии осознавая неизбежную истину. Это — по-настоящему. Потому что он чувствует. Чувствует полностью. Он ощущает каждую маленькую частичку, составляющую этот великолепный акт. Не только мягкость губ Леви, превосходные и нежные прикосновения языков, теплоту и влажность, которую они вдвоем разделили. Прежде всего, он ощущает биение сердец. Цели — это инструмент. Если они заставляют сердце ожить, заставляют его биться — все вокруг становится реальным. И, может быть, это всего лишь ложь. Огромная, непристойная ложь. Но когда твоя жизнь несчастна — любая цель становится ужасно значимой. В данной ситуации так и есть. Внутри этой непроходимой лжи, внутри этих гигантских Стен. В этом несправедливом мире, полном нечестности, это — меньшее, чего можно пожелать. Лишь этот поцелуй. Лишь этот Леви. Это подлинное ощущение, приносящее не просто кратковременное удовольствие. Теперь Эрвин получает его на постоянной основе. — Леви.., — он смотрит на брюнета, и взгляд такой же непоколебимо-настойчивый, как и вся связь, которая тесными узлами привязала их друг к другу. Пятница за пятницей, желание становится все более интенсивным, все более навязчивым. Оба — давным-давно сломанные. Без сомнений, оба. Им не хватает цели. Только забвение помогает им оставаться в живых. Хочется потеряться друг в друге. Фигуры, прежде четко очерченные зеркалом, начинают терять свои очертания, а обе тени сливаются в одну. Притвориться, что чувства еще существуют. Сделать вид, что вода — не реальна, даже если ее реальность более, чем очевидна. Вот для чего им обоим нужна эта связь. Разделить одиночество. Оба распахивают свою внутренность друг перед другом. Демонстрируют все самое сокровенное, показывают то пустынное нутро, что внутри. Эрвин покрывает поцелуями тело Леви, уделяет этому не одну минуту. Касается губами щиколотки, ступни, ноги и не оставляет ни одного нетронутого сантиметра кожи на внутренней стороне бедер. Целует аккуратный возбужденный член Аккермана, яички, пупок и грудь. Прикасается языком сначала к одному соску, затем к другому. Не оставляет без внимания и шею, затем переключается на руки, ладони, вплоть до кончиков пальцев. Зацеловывает даже веки. Прикасается к ним миллион, кажется, раз. Затем возвращается к губам, снова утягивает в поцелуй. Снова возрождает этот цикл, по которому следует вновь и вновь, посвящая каждый поцелуй Леви. Ради того, чтобы забыть. Он входит в брюнета двумя пальцами лишь на мгновение. Уже через несколько секунд уверенно толкается головкой внутрь и одним толчком вгоняет в горячее нутро весь свой член. Леви тут же откидывает голову назад. Кажется, из самой глубины его души вырывается пронзительный стон. Шея сейчас столь открыта, предоставлена губам Эрвина, но глаза Леви прикованы к чему-то стороннему. Смиту остается лишь проследить за этим взглядом. Зеркало. Он смотрит на брюнета, но теперь в отражении. Аккерман смотрит туда же, и с его губ слетают громкие, скорее похожие на вскрики, стоны, когда член входит так глубоко, до конца. Сильные бедра двигаются в идеальном темпе: уверенно, плавно и быстро не смотря на напряжение, которое невольно нарастает с каждой минутой. Скрип кровати вторит звукам, которые издает Леви. Ногами он вжимается в талию Эрвина, но за этим не следует грубости. Блондин прекрасно помнит, как смотрел на себя в зеркало раньше и что видел, с каким любопытством наблюдал за собой и за этой проституткой. Это на самом деле прекрасно. Зрелище, которое они образуют, просто великолепно, но... Он не хочет больше видеть в отражении себя. Совершенно не хочет. Любопытства теперь недостаточно. Он хочет видеть этого человека — Леви, держа в пальцах левой руки темные волосы, притягивая за них, чтобы прижаться своим лбом к его влажному лбу. Каждый раз ударяясь собственными бедрами о бедра Аккермана, Эрвин выбивал все новые и новые вскрики, в то время как сам едва ли не задыхался. — Что тебе нужно, Леви? — с трудом дыша, Смит чувствует, как капля пота стекает вниз по лбу и останавливается уже на коже брюнета. — Быть полезным.., — отвечая, Леви срывается на всхлип. Они смотрят друг другу в глаза, как и обычно. Но теперь еще пристальнее. Кровать продолжает издавать жалобные звуки в такт движениям, стоны разбиваются о каменные стены, разрывая тишину, смешиваясь в одну причудливую, наполненную похотью мелодию. — Ты полезен.., — подтверждает Эрвин с улыбкой. Горло обжигает сухим прерывистым дыханием. Это смущает, но возбуждение все еще не достигло своего пика, даже не смотря на то, что он вбивается членом в податливое тело под собой все быстрее и быстрее. — Ты тоже, Эрвин... Ты полезен... Леви устраивает ладони по обе стороны лица блондина, обхватывает аккуратно его щеки. Они продолжают смотреть друг на друга, содрогаются в унисон. Тело совершает все те же поступательные движения, которыми пронизана сама сущность секса, но во взаимном взгляде образуется нечто куда большее.

Они чувствуют друг друга.

Независимо от того, реально это или нет. — Эрвин, я сейчас... — Смотри на меня... Леви послушно делает это, в то же время ощущая, как сперма стекает вниз по стволу члена, пачкая оба живота. Смит цепляется за его волосы, жадно наслаждается этими серебристыми глазами и тоже кончает следом. Ни один не осмеливается моргнуть первым.

Они полезны. Оба полезны друг для друга.

Между ними зародилось нечто, пусть даже и незначительное, но, определенно, настоящее. Возможно, это идея разделить одиночество. А может это идея взаимной полезности. Или же простая эмоция, которую один позволяет выразить другому раз за разом. Что бы это ни было, оно — реально. Мужчины целуются, этот поцелуй получается особенно глубоким. Их тела, дрожа, прижимаются друг к другу уже бесконтрольно. Движения Леви — собственнические, он жадно сминает губы Эрвина своими, руками обхватив спину и крепко прижимает к себе. Теперь наступает очередь Смита лечь на кровать. Когда он опускается на мягкое одеяло, на его теле начинают появляться десятки идентичных поцелуев: шея, руки, соски, пупок. Ложась рядом, Аккерман притягивает блондина за шею, последний устраивается рядом, прижимаясь плотнее. Аккуратные тонкие пальцы сразу же вплетаются в светлые волосы. Прерывистые рыдания, через которые прорываются то и дело вздохи — остатки недавнего удовольствия — заполняют слух и захватывают своей искренностью. — Мой отец был учителем, — признается Эрвин, прижимаясь щекой к груди Леви с левой стороны, пальцами медленно проводя по ней, — он думал, что... Он выплескивает все, что копил так долго, наружу, делает это в деталях. Опустошает свое тело, свое сердце, хранящее бездну в самой своей середине. Они никогда не перестанут быть одинокими. Это касается всех и каждого. И все же искренне общение двух разбитых сердец — идеальное утешение, скрашивающее это самое одиночество. Вот, что чувствует Эрвин, проживая каждое сказанное слово. Он говорит и не может остановиться, облекая в предложения все тридцать и один год собственного несчастья, виновности и страха. Посвящая Леви в свою историю о неведении. Рассказывая повесть о своем старом любовнике — забвении. Когда силы и чувства иссякают, за серой занавеской начинает подниматься рассветное солнце. — Возможно, все именно так, как ты и сказал, Эрвин. Уже поздно с этим что-то делать. Однако, неужели и на этом мальце Армине стоит ставить крест? В ответ Смит лишь хмыкает. Пустота — это вовсе не инструмент. Пустота — это свет. Теперь, когда первые мягкие лучи освещают тело Леви, Эрвин видит ответ. Подлинный ответ.