Сигаретный дым в его душе

Приближался первый снег. Мерзкий дождь ливнем шёл уже который день, иногда вперемешку с градом и вялыми жухлыми листьями, еле державшимися на ветках. Джисону обычно нравилась такая погода, он мог целыми днями сидеть дома и слушать спокойные композиции по радио, делая кучу домашки. В тот день он закончил пораньше. Парень, дописав финальное предложение, выронил ручку на испачканный чернилами стол и со вздохом откинулся на спинку стула: ужасно болела шея. "Неужели всё, что я делаю, мне правда пригодится? Не напрасны ли мои усилия?" Джисон слишком много думал. Порой он даже путался в своих бесконечно скачущих, словно лошадки на детской карусели, мыслях. Конечно, они иногда сбивали Хана с толку, ведь когда ты постоянно витаешь в облаках, вряд ли можно соответствовать требованиям реальности, но он вроде как справлялся. Поправив небрежно растрепавшиеся светло-русые волосы, парень оттолкнулся от стола руками, чтобы проехаться до окна на стуле. За окном ливень, напевающий свою собственную песню, чётко отстукивая ритм о стекло. А ещё тускло-желтый фонарь, единственный в их дворе, светивший парню, казалось, прямо в душу. Джисон жил на пятом этаже. Не очень высоко и не слишком низко – ему нравилось, но иногда на улице так громко орали его выпившие однокурсники и просто ребята, что парень не мог заснуть до самого утра. Почему-то каждый раз они выбирали именно этот двор для своих посиделок, неужели в этом районе нет других улиц и скамеек? Хан не мог найти ответ на этот вопрос, да его это и не так сильно волновало, главное чтоб к нему не лезли. Бесцеремонно звонит будильник. "А так ли мне нужна эта литература?" Джисон лежал на кровати, и размышлял, ещё даже не открыв глаза. Ему очень нужна была литература, но кто ставит первую пару аж в полдевятого? Протерев глаза рукавом старой толстовки, парень лениво сгребал со стола учебники и тетради. Ранние подъёмы – не его конёк. "Кто придумал учиться в первую смену? Очевидно это лучше, чем во вторую, но почему настолько рано?" Хан думал, клевал носом, сидя в обнимку с рюкзаком, но думал. Он мог так долго просидеть, разговаривая сам с собой и проводя целые дискуссии. Разум юноши мог привести его размышления в тупик, мог испугать, а мог и несказанно обрадовать. Только вот Джисон никогда не знал, что его мозг приготовит для него, будто это был отдельный человек, личность, способная функционировать без вмешательства парня. "Надо идти." Лениво повесив старый потрёпанный рюкзак на плечо, парень, еле передвигая ноги, подошёл к вешалке за верхней одеждой. У Джисона была любимая куртка, пушистая и чёрная, всё по свэгу, как он любит. Он обожал кутаться в неё зимой, поэтому ждал первого снега как никто другой. Сейчас надевать её не было смысла – он просто промокнет, а куртку придётся выжимать, проведя в ванной часа четыре, не меньше. – Эй, Хани! – только что вышедшему из подъезда парню кто-то кричал из соседнего, но он не сразу сообразил, что к чему, – Джис, ты во сколько вообще сегодня лёг? Перед сонной пеленой в глазах Хана возникла улыбчивая мордашка Феликса. Джисон мог пересчитать по пальцам те дни, когда его друг не улыбался как ошалелый, и то, это были дни крупных контрольных. – Ты совсем заснул? – Ли демонстративно закатил глаза и тотчас же привычно звонко и заразительно засмеялся, вызывая на лице друга лёгкую ухмылку, – Ну вот, другое дело, пойдём! Их университет был настолько обычный, что иногда Джисон и вовсе не понимал, учат ли его чему-то. Обшарпанные стены, холодный кафель, пыльные люстры, вспухший линолеум в аудиториях – все это было неотъемлемой частью взрослой жизни Хана. Его ментальную стабильность удерживал только Феликс, непонятно каким образом сохранявший перманентную улыбку на лице с россыпью веснушек. Он всегда поднимал настроение Джисона с отметки "господи, хочу сдохнуть" до "господи, хочу сдохнуть от счастья". Ребята всегда шли в универ вместе. Ну точнее Феликс шёл вприпрыжку, а Джисон сонно плёлся за ним, собирая все опавшие листья ботинками, а в конце пути обязательно вляпывался в какую-то лужу, что помогало ему окончательно проснуться. Ли расплывался в обыденной для него улыбке и протягивал руку: – Вот теперь точно не спишь! У нас две минуты до начала лекции, – раздеваясь на ходу, парни одновременно влетали в дверь и мчались на пары. Хан любил литературу. На этом предмете его мысли приобретали какой-то смысл. Именно поэтому каждый раз на эту пару он перетаскивал вырывающегося Феликса с последней парты на первую и изо всех сил старался ответить на все вопросы, начиная от "Кто написал "Евгения Онегина"?" и заканчивая доскональным разбором личностей героев. Джисон знал: его речи бесят многих, но зато он мог отвечать разом за всех, поэтому никто и не бунтовал. Сегодня в классе царила уж слишком умиротворённая атмосфера, даже для самого Хана. Её непременно должен был кто-нибудь нарушить, а то весь поток так и подохнет в нудном объяснении материала, не менее скучным, чем сам преподаватель. Мысли всех засыпающих студентов словно тотчас материализовались. В класс, бренча цепями на штанах и с явно недопитой банкой энергетика, влетел незнакомый никому парень. Никому кроме Джисона. Юноша знал этого разгильдяя так, как никто другой. Каждый вечер, стабильно, Хан видел, как парень пил далеко не воду, расположившись на скамье, прямо напротив его окна. Он отчётливо помнил его голос, становившийся необычайно сладким, при некотором количестве алкоголя. – Ой, сорян, я ошибся! – юноша хлопнул дверью, сотрясая, наверное, все здание, и испарился. Исчез, как "мимолётное виденье, как гений..." Хан прошептал эти строчки, еле двигая губами и заливаясь смущённым румянцем. В класс влилась привычная, до ужаса тоскливая тишина. – Ты что, не пойдёшь со мной в столовку? Предатель! – Феликс буквально визжал, топая ногами посреди коридора и невольно привлекая всеобщее внимание, – Я тебе это припомню, Хан Джисон! Хан знал, что Ли только дурачится, так что он лишь сдержанно улыбнулся и погрузился в чтение постов в Твиттере. Профавал все твиты Феликса – тот писал настолько много, что у его друга рука отсыхала просматривать их все за раз. "Ханииии, у меня закончилась мелочь, иди сюда!" – Джисон со вздохом смотрит на красный значок уведомления, кладёт телефон в карман узких джинсов и идёт в сторону столовой, наступая на каждую кафельную плитку. Он так с самого детства делал, сохранял концентрацию и успокаивался, а сейчас – просто привычка. Хан представлял, что он на огромной шахматной доске. Переставлять фигуры, выдумывая свою историю по ходу игры – невероятное ощущение, которое парню очень нравилось. Пешка сюда, конь туда – шах и мат! Он же победил? Голова начала неприятно гудеть. Перед глазами Джисона замерла кафельная плитка, раскрашенная в его разуме под шахматную доску. Игровые фигуры словно смотрели на него, всё внимание было обращено лишь на мальчишку, лежащего посреди этого поля. Тело не слушалось. Неужели парниша доигрался? Продул своему же мозгу? Удивительно, что у Хана не работало буквально всё тело, но мысли продолжали крутиться бешеной вереницей, без какой-либо последовательности, тем самым сводя его с ума. – Эй, пострадавший, ты здесь? – кто-то грубо и настойчиво искал именно Джисона. По голосу было понятно. Хан встрепенулся, зажмурил глаза и вжался в пол всем телом, словно хотел раствориться в холодном кафеле пола и мерзком зелёном цвете стен универа. Парень приоткрыл один глаз. Перед ним возвышался старшекурсник в огромных чёрных ботинках, тот, что влетел сегодня в аудиторию к Хану на первую пару, тот, чьего имени Джисон не знал, но хранил в памяти его волшебный голос, дурманящий сознание парня пуще прежнего. – Малявка, ты в себе? – Парень хмурился, смотря Хану прямо в распахнутые от испуга глаза. Он тонул в них, словно в растопленном шоколаде. Невольно облизнувшись, старшекурсник ощутил разжигающийся костёр давно забытых чувств. В животе приятно разливалось бушующее море тепла, заставляя юношу зыркнуть в сторону мальчишки и как можно быстрее исчезнуть с его глаз долой. Рядом с Джисоновой ногой мягко приземлилась бордовая купюра, а сам парень, подобрав свои вещи, уже удалялся в сторону кабинетов для занятий, или курилки. До конца юноша намерения старшекурсника не понял, но спасибо хоть не пизданул за то, что Хан валялся у него на пути. По его суровому виду, создавалось впечатление, что парень вполне был способен на импульсивные действия. Облегченно выдохнув, он спрятал свои трясущиеся ладони в большую кофту, купюру не тронув.