Под его крылом

Перед ним были приоткрытые врата, позади — бездна. Марух похрустел пальцами, унимая дрожь в руках и растягивая момент. Он до сих пор не верил, что добрался до входа во дворец Князя Астарота. Эн. Господин. У инкубов есть такое слово, которое предназначено лишь для одного. Эн-Астарот, второй Князь Ада, падший ангел, покровитель похоти, отец всех суккубов и инкубов, живущий в этом дворце и принимающий любого из своих подданных за этими вратами. Говорили, праотец мудр и справедлив, знает ответ на каждый вопрос. Но вместо благоговения и любви, которой была пронизана каждая история и песня о Князе, Марух ощущал только страх перед неизвестностью и голод, а ещё лёгкое головокружение и безысходность. Потому так тяжело было войти внутрь, но шаг назад сделать он не мог. Только вперёд. Вперёд, в зал, как можно быстрее, думая лишь о том, как бы не запутаться в ногах, почти не дыша, не поднимая глаз и собрав крылья над головой, как спасительный свод пещеры. Так он добрёл до другого конца, на что ушло целых сто сорок два шага в тишине. Дворец наверняка был великолепен, но оторвать взгляд от пола с каменными разводами, смутно напоминающими соитие в разных позах, было невозможно. Завершив этот путь, он опустился на одно колено и наконец поднял голову, пытаясь вспомнить слова, которые придумал по пути. «Я ненормальный». Так начиналась эта речь. А на каменном троне сидел Эн. Точнее слова не существовало. Он закинул ногу на ногу и негромко выстукивал пальцами на подлокотнике какой-то ритм. Дворец и трон по легенде стояли в этом месте с рождения первого инкуба, но они вдруг оказались не больше чем шаткой башенкой, построенной ребёнком. Временной обителью для вечности. Волосы праотца, чёрные, как скалы этого мира, вливались в складки мантии, сотканной не из материи, но из чистой тьмы, которой наполнены бездны. В лице Эн-Астарота были черты любого из его подданных — типичные для инкуба высокие скулы, приподнятые уголки глаз, тонкие бледные губы. И в то же время с первого взгляда становилось понятно, что он не один из них. Он вышел из руки Бога. Падшего выдавали яркие жёлтые глаза, порождавшие свет даже в кромешной тьме, и пять рогов, росших плотно, как зубы, на его лбу. Совершенен во всём, начиная с бледных, узких стоп, и заканчивая зазубринами на рогах. Его иномирная красота одновременно вызывала восхищение и мороз по коже. И дух захватывало от понимания, что Эн был, есть и будет. Всегда. Что ни одна сила во всех мирах неспособна поколебать его ледяное спокойствие. А искра в груди Князя… Инкубье чутьё тут же обострилось до боли, его обжигало силой, которая спала и тихо грела этот мир. Голод, который и так уже давно ворочался в животе, усилился. Желание коснуться давило на плечи, толкало вперёд, и огромного труда стоило сохранять неподвижность. — Марух. Без рода, — представился он, с трудом удерживая себя от лишних движений. — С чем ты пришёл, дитя? Дитя. Он даже моргнуть не мог под этим взглядом. Князь принимал сотни таких просителей, Князь мог предсказать любое его слово. Марух долго думал, стоит ли приходить. Преодолел по пути все мыслимые и немыслимые для инкуба препятствия. Тысячу раз проговорил про себя глупые вопросы, тысячу раз смирился с предстоящим позором, обдумал десяток возможных исходов. А ответ был лишь один. Он сдвинул брови и чуть наклонил голову. — Я… могу быть вам полезен, Князь. — Чем, например? — спросил Эн, вскинув брови. Но его уже невозможно было сбить с пути. Марух будто шёл по обрывистой скале — его разум не знал, куда ступать, зато знал инстинкт. — Говорят, вы один, — он выразительно посмотрел на пустое место у трона. — И я подумал, что могу… быть рядом. Как фаворит. Вот. Он слышал обрывки историй о фаворитах, которые когда-то служили Князю то ли для развлечения, то ли для дела, но давно их забыл, а теперь удачно вспомнил. Прежде не мог понять, кто и зачем в здравом уме пожелает стоять у трона и дарить своё время падшему, теперь ответ стал очевиден. — Требуешь принять тебя? И что ты умеешь? — спросил Князь. Он осознавал свою власть, осознавал, как его хотят, и это читалось в его взгляде. Марух прикрыл глаза, пытаясь собраться, будто это был бой и от каждого движения зависела его жизнь. — Нет, я не требую. А что надо… — начал он и оборвал себя. — Неважно. Я сделаю всё. Нет, он был способен далеко не на всё, но в этом разговоре его вело чутьё. Одна из граней инкубьего дара — способность привлекать, быть неотразимым в глазах смотрящего. Прежде Марух был не в ладах со своей сутью, но ка оказалось, всего сто сорок два шага многое могут изменить. — Не интересует. Свободен, — ответил Князь. Свободен? Нет, теперь точно нет. За вратами осталась только бездна, шаг назад он сделать не мог. Чужая воля звала прочь, но Марух сжал кулаки и остался на месте. — А если я докажу, что готов на что угодно? — спросил он и неожиданно ощутил тепло в животе. Обычно это не вело ни к чему хорошему, это был отклик дара, который в его случае вместо желания и любви вызывал у цели противоречивые чувства. Он должен был остановиться немедленно, но вместо этого отпустил себя. Может, потому что устал. Может, потому что Эн казался неуязвимым. И впервые за всё время дар был с ним заодно. — Каким образом? — холодно спросил Князь. Внутри всё огнём горело, а Марух должен был немедленно выудить из разума какой-нибудь ответ. Что он вообще знал об Эн-Астароте? Ещё одно воспоминание прилетело неожиданно, как пощёчина, как удар под рёбра. — Я слышал, — ответил он, полуосознанно копируя спокойствие Князя, — вы видите смертных насквозь. Так посмотрите. — Хорошо, — неожиданно согласился Эн и встал с трона. Марух с трудом заставил себя дышать, потому что не ожидал столь быстрого ответа, и не представлял, что будет делать дальше. Князь подошёл ближе и взял его за подбородок. Сомнения и прочие неважные мысли развеялись. Он только что попросил о страшном, только что сам шагнул в бездну, но горячие пальцы на лице и свет жёлтых глаз вселяли уверенность в том, что это было не зря. — Я не люблю, когда мне лгут, — тихо сказал Князь, нависая над ним. В Эн-Астароте было пять локтей роста, Марух еле доставал ему до груди и высоко задирал голову. — А я и не лгу, — упрямо ответил он, едва сберегая в себе остатки смелости. — Будет больно, — предупредил Эн с еле заметным сочувствием в голосе. Страха не было. То, что у всего есть своя цена, для Маруха не было новостью. Никто не примет его просто так — это была первая истина, усвоенная им, первая идея, пришедшая к нему с началом сознательного возраста. Он молчаливо кивнул. В его голову будто вонзились тысячи копий, и он ослеп и оглох, истекая чувствами. Страх. Желание. Вера. Бессильная злость на себя. Восхищение. Всё, что доступно инкубу. Всё для него одного. Нет, не всё, некоторые вещи он не желал показывать. Марух рванулся, пытаясь ослабить связь, как будто бы это было возможно, возвести непробиваемую стену для... Он падал и падал, чувствуя невыносимое трение, сгорая до костей, чтобы тут же с болью нарастить на них нового себя. Породить чудовище. То, что было его сердцем, тоже горело и рвалось вон, не желая падать во тьму и неизвестность. Он орал, срывая голос и не имея возможности разорвать оглушающую тишину… Он стоял на коленях и хрипел. Перед глазами плясали красные пятна — следы подсмотренных образов. Эн стоял перед ним, не двигаясь и не произнося ни слова. Марух упёрся ладонью в пол и с трудом поднял себя с колен, с удивлением отмечая, что все части тела двигаются, а разум не замутнен. — Да? — еле слышно выдохнул он.