Он любил...

Он любил три вещи на свете: за вечерней пенье… …На небольшой террасе в западном крыле по вечерам бывало неуютно. Тянуло сыростью из глубины парка, жидкий мох робко, но настойчиво карабкался по каменным столбикам балюстрады, а рубиновая ярость раскинувшегося во все небо заката била по глазам отчаянностью своего безнадежного протеста против наступавшей по всем фронтам ночи. Тем не менее, Люциус был здесь, стоял неподвижно, заложив руки за спину, смотрел на закат, а на нее, Нарциссу, не смотрел. — Люциус! — позвала она — нежно, вопросительно и игриво. — Люциус! Произнести имя в третий раз она не смогла и даже удивилась — невербальные «Силенцио» не входили в их обиход. И пока Нарцисса решала, что ей лучше сделать — разозлиться, обидеться или гордо уйти к маме — она услышала странный, высокий и протяжный звук. В нем было журчанье ручья, и шелест листвы, и шепот расцветающих кувшинок, и улыбка луны, играющей на глади темного озера. Отец говорил, что только истинные знатоки способны оценить пение русалок. А мама всегда говорила о Люциусе — «он такой практичный». С уважением и даже с восхищением. Но не с тем восхищением, с которым говорила о Лестрейндже — «он такой аристократичный». Нарцисса слушала русалок, не заметив, когда с губ спало «Силенцио». Время от времени она бросала взгляд на Люциуса и очень радовалась, что не успела предложить ему такую глупость, как вычистить и заполнить зеркальными карпами и золотыми рыбками старый глухой, заросший бледной ряской пруд.