утренние посиделки и немного любви

      Они сидят на одинокой кухне Горошко, пьют какой-то то странный дешевый черный чай. Сережа сидит на стуле чуть развалившись, курит, даже не запариваясь, и попивает содержимое кружки. Дима же сидит на подоконнике тоже курит, чай уже выпил, и грустно смотрит в даль. Это достаточно привычная для них ситуация. Такое происходит каждый раз, когда Чеботарев приходит в квартиру к Сереже после съемок или даже просто, когда дел особо нет. Ему просто нравится здесь находиться, нравится компания в виде Сережи, нравится просто так сидеть и болтать ни о чем, нравится курить на кухне. да и что там, нравится сам Сережа. С ним слишком хорошо и комфортно. За эти несколько месяцев, что они не взаимодействуют в кино, он так в подкорку въелся, стал каким-то родным и домашним, и Дима лишь надеется на то, что это взаимно.       На улице орет какая-то безвкусная молодежная попса, из-за открытого окна в помещении достаточно прохладно, но никто не обращает на это внимание. Дима смотрит на Сережу, который почему-то уставился в кружку, и просто радуется, что они сейчас вместе, что их опять не разделяют километры железнодорожных путей, раздолбанных российских дорог и одиноких станций. Горошко отрывается от своего занятия, разглядывания чаинок на дне, и, докуривая, тушит сигарету в стеклянную пепельницу. Встает, подходит к Диме, обнимает, прижимаясь так крепко, что кажется ребра сейчас сломает, но это ничего. Чеботарев все еще курит, выдыхая дым в сережины волосы. Тот лишь улыбается куда-то ему в шею. Сейчас раннее утро, часов семь от силы, наверно. Совсем светло. Песня на улице, кажется, сменяется на другую, такую же абсолютно безвкусную и одинаковую, так что это особо не заметно. Ранние птички на улице кричат. А Дима обнимает Сережу в ответ, параллельно опять затягивается и глубоко вздыхает. — Это же все серьезно? — вдруг спрашивает Сережа, чуть отстраняясь, смотрит прямо в глаза. Дима хмурится, настороженно так смотрит в ответ, а потом выдыхает дым носом. На это Горошко лишь усмехается — «как бычок». Дима приближается к его лицу и чмокает в нос. — А почему это должно быть несерьезно? Сережа пожимает плечами, улыбаясь. — Поматросил и бросил. Ты вон, дядька уже взрослый, а я так… как невинный влюбленный пиздюк, который повелся. Дима хмыкает. — Ну и хорошего ты мнения обо мне. — Нет, ну правда… Серьезно? Дима последний раз затягивается и тушит уже сгоревшую до фильтра сигарету. — Ты думаешь, я бы срывался посреди недели к тебе просто так? Если бы это всё было несерьезно, думаешь носился бы за тобой? Таскался бы через полгорода и забирал с каких-то пьяных тусовок, а потом всю ночь с таблетками носился и в толчке с тобой сидел?       Горошко молчит. Да, действительно, Дима делает для него много… Для них. Просто, наверное, Сережа слишком боится потерять его. Обретя так быстро, он чертовски боится, что правда окажется для Димы лишь развлечением. Да, Чеботарев не вызывает впечатление человека, который заводил бы связи на короткое время, но никто ведь не знает, что творится у другого человека в голове. Может быть, он лишь с виду кажется таким теплым, радушным, а на деле у него там коварный план, затащить Сережку в постель и дело с концом. Боже... Сережа недовольно кривится, разгоняя эти мысли. Какая-то хрень полная. Как вообще можно думать так про Диму? Понятно, что люди разные, но глядя в глаза Чеботарева, такие добрые и преданные, смотрящие в ответ с уважением, влюблённостью и нежностью, то не хочется думать ни про что. Хочется лишь целоваться. — Да люблю я тебя, Сережа, Господи! Да, это кажется слишком быстро, ново, но все в жизни бывает же. Горошко смущается, покрывается розоватыми пятнами и отводит взгляд куда-то на детскую площадку за окном, а потом опять тыкается носом в шею Димы. — Тебе скоро уезжать? — спустя какое-то время с грустью спрашивает. — Да, надо билеты посмотреть. Но это потом, время еще есть. — Опять уедешь в свою Москву, — недовольно шепчет Сережа, обнимая сильнее. — Опять уеду, — подтверждает Чеботарев. Тишина между ними никогда не было неловкой, наоборот, уютной как-будто, содержала в себе все то, что они чувствовали. — И я тебя, — тихо произносит Сережа, отстраняется. Дима непонимающе смотрит. — И я тебя, говорю, тоже люблю.       Чуть смущается, потому что редко такое говорит, но чувствует это так сильно, что внутри сердце скоро кости разломает. Дима счастливо улыбается и притягивает его лицо к себе целуя в губы.