Тень за стеклом

      Иногда жизнь — это сущее дерьмо.       Нет, определённо, Фина не может не согласиться с тем, что каждая жизнь уникальна и судьба у всех своя, но маленькая дрянь внутри неё обычно начинает скулить, что её собственная судьба — немножко пахнет дерьмецом.       Хорошо-хорошо, воняет.       Наверное, не будь она такой легковерной дурой и куском того, что всплывает, то всё случилось бы иначе.       …Хлопнула дверь, и Фина, не сдержавшись, требовательно потянула носом, ловя запахи. Поначалу было хреново, но у неё есть всё время её собственной жизни, так что, упражняясь, рано или поздно даже обезьяну можно научить читать. Не то чтобы Фина была обезьяной, но вот это вот существование в роли почти бревна её убивало.       Хотя нет. Это бы её убило.       — Это я! — Тонкий высокий голосочек зазвенел в башке, и Фина почти привычно пригасила вспышку злости. Пусть уж этот, мать его, похожий на колокольчик голос, чем душная тишина двадцать часов в сутки. — Ты как?       — Как камень. — Не смогла не пошутить Фина, прекрасно понимая, что шутки у неё под стать ей самой — убогие и тупые.       На убогих не обижаются.       Горячая ладонь скользнула по запястью, по тому участку кожи, что ещё оставался чувствительным.       Нос привычно забился запахами перьев. Поначалу она ещё пыталась плеваться, но дарёному коню в зубы не смотрят, так что оставалось единственное.       Человек — тварь страшная, он способен приспособиться к чему угодно. И Фина приловчилась, и теперь почти с наслаждением вдыхала перьевую вонь, разбирая её на составляющие. Ромашки, дождь, мокрая земля — опять за цветами бегала ухаживать.       — Правда, как ты себя чувствуешь? — Голосок звенел, и можно было убедить себя в том, что за неё действительно переживают. — Что-то болит?       — Ты пришла — и всё прошло. — Привычно соврала Фина. Хотя какая это ложь, божечки-кошечки? Ей есть с чем сравнивать, так что её теперешние ощущения даже не сравнятся с укусами комара.       Укусы хоть чесать можно было.       — Отец сказал, что со временем ты сможешь… выздороветь. — Девочка, что бесила своим писклявым голосочком, не могла так хорошо притворяться. А значит, и вправду волнуется.       Наивная дура. Было бы из-за кого.       — Ага. А потом вообще летать начну. — Фина не обманывается, нет-нет! Но торчать в тишине и темноте двадцать часов из двадцати четырёх невыносимо настолько, что она поддержит любой диалог.       И согласится с этой малявкой, только бы та продолжала разбивать своим бесящим голоском тишину.       — Это будет здорово! — Прикосновение разорвалось, и девочка всплеснула ладонями. Опять поверила, дурочка. — А я тебе каши принесла! С тыквой! Будешь?       Фина соглашается. Каша так каша. С тыквой так с тыквой. Да хоть с эальским перцем, который имеет количество сковиллей, близящееся к бесконечности.       Малявка пыхтит, подтаскивает что-то ближе к лежаку. Подбивает подушки и, встав коленями на край одеяла, цепляется пальчиками Фине куда-то в плечи. Пыхтит и, судя по движению воздуха — распахивает крылья, чтобы удержать равновесие и подтянуть её повыше. Очень сильно хочется прикинуться овощем, но Фина помогает, как может.       Лёжа есть совсем неудобно. Унизительно даже, хотя Фина уже успела привыкнуть.       …К ведру её таскает отец этой пигалицы. Он не в восторге от своей роли, но почему-то продолжает все эти пляски с обтираниями и массажем. Нет, не лечит — но поддерживает в том, что осталось от её тела, жизнь.       А малявка играется в дочки-матери. Кормит, болтает, расчёсывает волосы, заплетает всяческие косы, а потом пытается расписать словами, как Фине идёт новая лента.       Фина временами и чувствует себя такой деревянной куклой, которая, оставшись в одиночестве, деревенеет и умирает, как те цветы, что оставляют на подоконнике (и они подыхают медленно и печально, распространяя убивающий аромат вокруг себя).       — Осторожно, каша ещё горячая. — Малявка садится рядом, и что-то железное касается её губ. Фина послушно открывает рот, позволяя вареву отправиться внутрь собственного тела.       И не такая уж и горячая.       — Если ты не будешь жевать, то подавишься. — Укоряет пигалица, и будь у Фины возможность, то она бы ту пнула.       …Маленькая дрянь внутри неё возражает. Не пнёшь. Побоишься отца этой пигалицы — он ясно объяснил правила её существования в его доме. Потому что один пинок — и к Фине вернётся боль. Не та, сегодняшняя, а другая, которую неохота вспоминать.       …Маленькая дрянь внутри бурчит. Нельзя кусать руку, что даёт еду.       Маленькая дрянь внутри плачет кровавыми слезами. Отец этой крылатой малявки убрал из её живота «это», стирая следы произошедшего. И не напоминал. Не указывал на этот пункт в её биографии.       Он сделал это безболезненно, и не тыкал Фину в это дерьмо, показывая свою святость.       …Крылатый святоша, мать его за ногу.       Фина проглатывает оскорбление со второй ложкой каши, на этот раз не забывая жевать.       — Она сладкая-сладкая, я туда сахара положила… — Тем временем шепчет малявка, продолжая её пичкать горячим варевом.       — И правда, сладко. — Соглашается Фина, облизывая губы. — Офигенно вкусно.       Эта ложь привычна. Малявка наверняка старалась, будет совсем скотством не показать, что Фина оценила чужую заботу.       …Она бы позволила отрубить себе ноги, только бы ощутить вкус этого варева. Всё равно иссохшие культяпки только мешают.       — Старейшина Верас сказал, что послезавтра за границей снег выпадет. — Мелкая пернатая пигалица болтает обо всём, что услышала за день, не забывая шкрябать ложкой по тарелке и потом подносить её к лицу Фины.       Значит, снег.       Год.       Уже год вся еда для неё имеет одинаковый отвратный привкус ничего. Грёбанного ничего. Грёбанное ничто поселилось под веками, взломало позвоночник, как ледокол — замёрзшую реку, влилось лавой ей в глотку, лишая вкуса. Прошлось по коже, выжигая нервные окончания.       Грёбанное ничто сожрало, чавкая, её тело, и выплюнуло жалкий огрызок. Единственное, что не пострадало — её чувство юмора.       Не может пострадать то, чего нет.       Не играйтесь, дети, с кислотой.       Ночь наступает после вечернего «полёта» в туалет и влажной тряпки, которая касается кожи. Фина давно выучила этот ритуал, и иногда — в особенно хорошие дни, способна ощущать, что тряпка — действительно влажная. И вода, в которой её купают, словно огромную куклу — тёплая. И пахнет травами.       Той же ромашкой. Или мятой.       Сегодня вот яблоко.       — Вы со мной компот ещё сварите. — Привычно шутит Фина, позволяя облокотить себя о край бадейки.       Отец малявки молчит, только шуршат его крылья. Плещется вода, пахнущая яблоком. Тряпка скользит где-то по её телу, но где конкретно — Фина не в курсе. Всё тело — словно десна, в которую укололи обезболивающее.       Участки, которые ещё способны ощущать прикосновения, слишком малы. И Фина, несмотря на собственный язык без костей, боится попросить, чтобы пернатый повторно коснулся её в этих местах.       …Мелкая дрянь внутри неё скулит, умоляя нечеловека рядом об этом прикосновении. Чтобы убедиться, что Фина ещё не окончательно превратилась в труп, что она способна чувствовать… Хоть что-то.       — Оставить тебе свет? — Отец пернатой малявки немногословен. Честно говоря, Фина даже не знает, о чём он может с ней говорить, кроме классических «погода-еда-самочувствие».       «Трупы любят темноту» — обычно фырчит Фина на этот вопрос, но сегодня она не хочет этого говорить.       — Оставь. — Она замолкает, позволяя чужим рукам пройтись по телу. Иногда хочется спросить, что именно чувствует этот пернатый, касаясь её везде, но Фина давит в себе этот вопрос.       Отец писклявой девчонки слишком хорош для всего этого пошлого дерьма. Святоша, что с него взять. И марать его хотя бы словами Фина не хочет.       На самом деле Фине насрать на свет — она всё равно его не увидит. Но вот сегодня захотелось.       Сегодня почти год, как она почти труп. А мёртвые в действительности боятся темноты. Иначе они не стали бы восставать из могил.       — Спокойной ночи. — Мелкая пищалка, судя по звукам, уже босиком, проносится мимо отца и напоследок гладит Фину по запястью. Пальцы у неё раскалённые, и жар этот отгоняет мысли о трупах и смерти.       Её отец ничего не говорит и, едва мелкая покидает комнату — закрывает дверь, оставляя Фину в темноте и тишине. А спустя некоторое время шуршание за стеной прекращается.       Улеглись пернатенькие отец и дочка.       Значит, наступила ночь. И нужно спать.       …Сны всё сильнее напоминают явь. В них Фина ещё может что-то делать руками, двигать собственным телом, но вот зрение во сне тоже отказывает. И от этого хочется при пробуждении взвыть и зажевать край подушки, выпуская наружу перья.       …В этом сне у неё есть зрение. И Фина вполне согласна забыть, как вообще быть «зрячей», чем видеть это в своей голове. Снова.       …Маленькая дрянь внутри неё кричит, захлёбывается воплем, воем, мольбой. Кричит и плачет, умоляя отпустить её. Дать ей ещё один шанс. Сжалиться. Она же. Она же…       Тот, кто назвался её дедом, на неё не смотрит. Ему, кажется, вовсе нет дела, хотя Фина тянет к нему руки, в то время как её толкают на пол.       И там, пока обзор не застилают другие тёмные фигуры, Фина видит, что старик идёт прочь, держа за руку маленькую девчонку в кружавчиках.       Маленькую дрянь, что так похожа на неё лицом. Настолько похожа, что у них одно имя на двоих.       …На самом деле это Фина просто украла чужое имя, так как собственного у неё не было…       — Как твои успехи с воспитателем? — Чьи-то руки закрывают Фине рот.       Девочка-с-её-лицом смотрит на старика, что ведёт её за собой, и улыбается широко. Счастливо.       — Меня хвалят!       — Умничка, Фина. Вся в меня. — Мужчина, назвавшийся её дедом, треплет девочку по волосам.       Фину хватают за волосы и дёргают назад. Она-сегодняшняя уже знает, что сопротивление бесполезно, но разум во сне подчиняется другим логическим законам.       Девочка-с-её-лицом оборачивается к ней. Бровки взлетают вверх в немом удивлении.       — А что будет с моей сестрой? — Голосок тонкий, полон наивности.       Старик, назвавшийся её дедом, снова гладит её по голове.       — Сестрой? — Переспрашивает старик, удивлённо поворачивая голову.       Фина рвётся из чужих рук с новыми силами. Про неё не забыли!       Фина-что-спит хочет взвыть и закрыть уши руками, чтобы не слышать чужих слов.       — Моей семье не нужен ещё один мусорный берс. — Голос того, что назвался её дедом, равнодушен. Он уже сделал свой выбор касательно внучек.       Её сестра, что носит её лицо, переводит взгляд с деда на Фину. И Фина смотрит, как широкая улыбка вдруг кривится, превращаясь в ухмылку, полную довольства.       И чей-то ленивый голос замечает, что старик Севеж Торку сделал правильный выбор, оставив себе более способную из близняшек. Регер — это всегда престижно.       Берса не жалко.       …Из берса единственное, что получится — дичь на Охоте.       И когда Фина надоела — она правда старалась, она, мать его, выживала изо всех сил, — её бросили.       Скинули в реку.       Только перед этим перебили хребет и плеснули в лицо кислоты. И не только в лицо.       Чтобы не осталось следов, по которым можно опознать. Мало ли кто на труп наткнётся.       …А Фина возьми и не сдохни. Берсы, они такие — мусорные твари, но живучие. Нет, она бы сама точно откинулась, но её из воды достал пернатый святоша.       Видимо, перепутал с крупной рыбкой.       Что там в его пернатой башке стрельнуло, Фина не представляла, но пернатый дурак её не добил. Хотя это было бы лучшим исходом.       То, что осталось от Фины, нельзя назвать ни человеком, ни Охотником. Пугало, чтобы на огороде висеть, и то поприятней.       А Фина не сдохла. Наверное, судьба отобрала у неё всю удачу, счастье или там мозги, но взамен насыпала живучести.       Наверное, если хряпнет ядерная зима, в мире выживут только тараканы и она сама.       …И это было действительно несправедливо. Мало того, что Фина, превратившись в бревно, выжила, её организм поднатужился и сберёг «подарочек» от кого-то из её хозяев.       Подарочек, мать вашу.       Лучше бы зрение сберёг.       …Наверняка она тогда выглядела просто отвратно. Хотя почему «наверняка»? Просто очнувшись, Фина не знала, ни где она, ни кто рядом с ней.       Пернатые Охотников не спасают. Пернатые от рук Охотников погибают. Хотя Фина тоже вроде как Охотник, но мусорный.       Мусорные — не считаются. Или считаются?       И она лежала в кромешной темноте и тишине, запертая что в собственном теле, что в этой комнатушке. Пытаясь смириться с собственной новой ущербностью и тем, что мир ей теперь доступен только через диапазон звуков и запахов.       А тут — пузо.       …Помнится, тогда пернатый первый раз заговорил с ней. Положил свою лапу ей на живот, и сказал, что у неё будет ребёнок.       До этого молчал, и только вонь от перьев, что забивала нос, подсказывала, что Фину бинтует пернатый.       Фина тогда переваривала услышанное секунд десять. Пыталась приложить к себе и так, и этак, но информация усваиваться в мозгу отказывалась.       — Я не хочу. — Ответ получился хриплым. Хорошо ещё, что голосовые связки не пострадали непоправимо.       Ребенок? Какой ребёнок? Как? Зачем?       Фина жива лишь милостью этого пернатого, и несмотря на свой эгоизм (а будь она не столь эгоистичной, то точно бы уже сдохла, чтобы не обременять), ещё и уродца спихивать на него не хочет.       У неё руки-ноги не работают, она не видит, не чувствует вкус, она вообще нихрена не чувствует! Куда ей ребёнка?       Давление с живота ушло — пернатый, видимо, убрал свою лапищу. Вот вроде большие ладони, и пальцы длинные, прохладные, а больно не делает.       Непривычное ощущение.       — Точно? — От этого вопроса Фина всё же захихикала. Вышло гадко, словно каркала охрипшая ворона, подавившаяся крысой.       …Крысы, кстати, на вкус шикарны, если запечь в углях.       Пернатый вздохнул, шевельнул крыльями, прогоняя по комнате поток воздуха. А потом Фина уснула.       …Чтобы проснуться без боли. И без уродца, что формировался у неё внутри, поджирая скудные ресурсы организма.       Прямо скажем, ресурсов у организма немного было. Кошкины слёзки, а не ресурсы.       …Фина открывает глаза, хотя никакой разницы не видит. Но с открытыми глазами иллюзия, что она не труп, становится чуть более осязаемой.       Когда ты мало что можешь сделать, учишься ценить и эти крохи.       Ну, ещё Фина может орать. Но ночью орать неприлично. За стенкой спит пернатый святоша и его малявка, и она своими воплями их разбудит.       Так что Фина шепчет, выталкивая из себя ругательства. Их, этих ругательств, у неё больше, чем неповрёжденных участков кожи. Раз этак в сто.       Больше десяти лет на псарнях, как-никак. Самая живучая дичь, что попадалась её хозяевам. Ей даже гордились, когда рожа была ещё целой.       Фину загоняли псами, ящерами, топили, душили, резали, устраивали облавы — а она выживала всем назло.       Порой сама думала, что вот это — всё, её предел. Тело не вывезет такую кровопотерю, кости не срастутся, нервы сгорят.       …На псарне был даже регер. Мальчишка, на два года её младше. Он выдержал четыре зимы.       Фина таращится в её личную темноту, чувствуя едва слышный запах горящего воска, и шепчет ругательства.       …А потом осознаёт, что сжимает левую ладонь. Мышцы судорожно сокращаются, мозг пытается перехватить контроль, понять, как управлять вот этой вот бывшей ранее потерянной конечностью. А Фина затыкается, закусывает губы, сглатывает выступившую кровь, и скребёт пальцами по складкам одеяла.