Тень за стеклом

      Пернатый святоша молчит. Он почти всегда молчит. Его дочурка — полная противоположность ему, и никак не заткнётся.       Но пока пернатый моет Фину, переодевает или разминает ей конечности, мелкая пищалка обретается где-то в другой комнате этого дома.       Чужие руки проходят по предплечьям, разминая мышцы. Фине начхать, она почти ничего не чувствует.       Но пальцы на левой руке чуть вздрагивают. Это максимум, что она смогла сделать осознанно.       Это охрененно много.       Это ничтожно мало.       Это… Хотя ладно, это много. Фина почти радуется. Она год не могла шевельнуть и пальцем.       Как мало, оказывается, нужно для счастья.       Пернатый видит её движение. Фина надеется, что видит, так как в глазах у неё — темнота.       Но левую руку он разминает дольше, чем обычно.       — Не думаю, что ты сможешь восстановиться… полностью. — Голос у него спокойно-равнодушный.       Таким тоном он о погоде говорит обычно. Таким тоном он говорит с Финой всегда.       — А то я не вижу. — Не удерживается, чтобы не позубоскалить, Фина. — Твоя мелочь обрадуется.       Да, деточка этого пернатого часто спрашивает своего папеньку, когда Фина выздоровеет.       И иногда, когда совсем погано, ей хочется гаркнуть на весь дом, что никогда.       Фина не дура, она всё понимает. Она не сможет встать на ноги. Не сможет увидеть небо. Или хотя бы дрянной потолок этой комнатушки.       А если… Если вдруг это случится, то пернатый её убьёт.       Бешеная псина, у которой отросли клыки, подлежит усыплению.       — Её зовут Яррика. Малина. Запомни, пожалуйста.       Можно подумать, Фина первый раз услышала имя этой малявки.       Фина не очень умна. У неё нет хорошего образования. Её учёба закончилась давно, кажется, в семь или шесть лет, так и не начавшись толком.       Поэтому, когда мелочь выводит палочкой на её запястье какие-то закорючки, внутри неё (там, где бултыхается в обрамлении изувеченных органов сердце) что-то нагревается.       Фина не очень умна. Но она не тупая. Тупые на псарне не выживали. И запоминать последовательность прикосновений, чтобы в голове попытаться сложить их в символы, чтобы запомнить — это у неё худо-бедно получается.       Она даже старается. Это всё равно лучше, чем торчать в тишине и темноте, перебирая шёпотом ругательства. Это приносит такое лёгкое удовлетворение. Но Фина не избалована, и ей нравится.       Не то чтобы знание, как пишутся буквы, ей пригодится. Пальцы ничего не чувствуют, чтобы учиться ещё и писать.       Пернатый святоша попросил её не материться при ребёнке.       — Мелочь, а как твоё имя пишется?       Чёрточек на запястье много. Слишком. Фина морщит лоб, пытаясь уложить в свою башку их количество и расположение.       …Маленькая дрянь внутри неё плачет. Она не понимает, ей слишком сложно. Она кричит, что научиться читать во взрослом возрасте, будучи слепой и вообще полутрупом — не то знание, что она сможет применить.       — Тебе, наверное, трудно. — Пернатая мелочь вздыхает, и гладит пальцем по запястью. — Я напишу ещё раз.       Это значит расстояние между одним словом и вторым.       Она повторяет узоры снова. И в третий раз. Четвёртый.       …Фина умела считать до двадцати. Пять клеток по четыре собаки. Два загона по десять ящеров.       Четыре вечеринки у одного из хозяев, куда приглашено по четверо гостей. Четверо и один хозяин, который позволяет делать со своей дичью всё подряд.       Цифры удаются ей легче, так как часть их она знает. Может легко представить.       — Пальцев на руках десять, и на ногах десять. Итого двадцать. — Пищит малявка, рисуя закорючки на её коже.       Фине хочется её поправить. У неё нет пальцев на правой руке, и на ногах не хватает по парочке. Так что не сходится.       Пернатому святоше всё равно. Он не спрашивает, почему Фина выглядит так отвратно. Она не чувствует себя целой.       Так, гора костей, запихнутая под изувеченную шкурку. И она иногда ловит себя на удивлении — как так, кто-то может жить без всех этих травм? Этот кто-то наверняка странный.       …Маленькая дрянь внутри скулит — нет, это ты уродливое чудовище.       Фина с ней согласна. Уродливое чудовище.       Маленькая пернатая её не боится. Щебечет, словно птичка, рассказывает о каких-то других крылатых, что живут поблизости. Гладит по запястью, позволяя ощутить прикосновение.       Она иногда неосторожна, но не Фине жаловаться.       …А волосы раньше ей никто не заплетал. Жаль только, что она почти не чувствует, как по волосам скользит деревянный гребень.       …Дверь распахивается, ударяется о стену. По комнате проносится волна воздуха, и Фина жадно вдыхает новый запах.       Новый крылатый.       — Что это за мерзость?! — Голос не уродливый, но Фине он уже не нравится своими эмоциями.       И вовсе она не мерзость. Она так, умеренная тварь и болтливое бревно.       Шаги приблизились, и одеяло, которое не так давно подталкивала малявка, содрали.       — Как ты вообще посмел выхаживать это… это…       — Чудовище. — Не удержавшись, подсказала Фина шёпотом. Ей не трудно.       — Ещё и говорит! — Возмущение в голосе было неприкрытым. У Фины даже чувствительные участки зачесались от этих эмоций.       …Маленькая дрянь внутри вздохнула, сжимаясь в комок. Её мирная, даже почти счастливая жизнь в темноте и покое, похоже, закончилась.       Интересно, а у пернатых есть собаки? Хотя… Фина даже убежать не сможет, с её-то нынешним телом. Тогда отрубят голову?       Повесят?       …С пытками, увы, пернатые пролетают. У Фины чувствительность тела как у бревна, так что могут резать вволю, она и не пикнет. Ну, может, споёт.       — Ты хоть понимаешь, что прикрыл крылом Охотничью тварь? Ты позволил ей обжиться у себя в доме! Ты вообще слушаешь меня, Старейшина Виарус?!       — Слушаю. — О, а с этим крылатым её пернатый святоша говорит иначе, чем с ней самой.       — Зачем ты позволяешь этому… Этому врагу жить?!       Фине тоже интересно. Нет, теперешняя жизнь у неё, с этим дерьмовым телом — не сахар. Ничто не сахар.       …Всё на вкус как ничто.       Но она тоже задавалась вопросом, зачем пернатый её спас. И не холодно ему было переться в ледяную воду.       Зимой вода в реке определённо была капец какой ледяной.       — Когда вытащил тело из воды, подумал, что это человек. Старейшина Леран, если Вы думаете, что я лечил её своей кровью, то ошибаетесь.       Чужая рука ткнула ей… Куда-то там ткнула. Определённо не туда, где у Фины ещё оставались нервные окончания.       — Тогда зачем, ради всех ветров, ты держишь у себя дома эту тварь?!       — Мне выкинуть её обратно в реку? — В чужом голосе Фина чувствует издёвку. — Ниже по течению берега отвесные. Хотя она всё равно не выплывет…       Незнакомый пернатый не-святоша перестаёт махать крыльями, забивая комнатку запахом собственных перьев.       Фина представляет, что её сейчас потащат к той самой реке. Вероятно, скинут там же, где выловили, и она захлебнётся водой.       Зимой вода всегда холодная.       В голове становится пусто-пусто, а пальцы на левой руке подрагивают. Вот, значит, как? Всё так закончится?       И противный голос-колокольчик той пернатой малявки, и безвкусная еда, и чёрточки на запястье? И святой пернатый больше её не протрёт влажной тряпкой?       — Или Вы сами это сделаете, Старейшина Леран?       Фина представляет, что её тащит вот этот вот незнакомец, и чуть морщится. Нет, пусть уж лучше это будет не он, а пернатый святоша.       Он её из воды вытащил, пусть он назад и бросит.       Тишина в комнатушке давит на затылок.       — И ты не боишься, что за ней придут другие Охотники? Или что она навредит твоей дочери? Или, может, ты забыл, что именно Охотники лишили Яррику матери?       — Я всё прекрасно помню. Как знаю и тот факт, что прежде нам не доводилось изучать тело живого Охотника. Так что терять подобный образец — несколько расточительно.       О. Фину так ещё не называли. Образец.       Хотя, вернее будет сказать — кусок образца. Но всё равно звучало почти гордо.       — И что же ты смог выяснить?       — То, что мой бывший учитель провёл воистину огромную работу.       Что-то треснуло, и вонь незнакомого пернатого усилилась. Фина ощутила чужие пальцы на горле — там, где было несколько чувствительных точек где-то с половину ногтя размером.       Пальцы пробежались по шее, вцепились ей в подбородок, сдавили, поворачивая голову. Фина открыла глаза в попытке «посмотреть» на пернатого, оскалилась.       Пальцы полезли в рот, ощупывая зубы и дёсны. Коснулись языка, чтобы отдёрнуться.       — Не кусаться. — Негромко произнёс пернатый святоша, и Фина запоздало промычала, показывая, что в курсе.       Как-никак, одно из правил, что озвучил пернатый, когда она стала достаточно адекватной после пробуждения.       …Если ей в глотку попытаются запихнуть руку, то Фине будет трудно сдержаться. Рука всё же побольше…       …Не запихнули.       Пальцы покинули её рот, чтобы липкими пауками пробежаться по лицу. Потом опустились ниже, на плечи.       Прикосновение к запястью Фина ощутила, и вновь едва удержалась, чтобы не заскулить.       Тяжесть чужой руки на животе ощущалась долго.       — Тут вижу твою работу.       — Пришлось вмешаться. Организм не вынес бы беременности.       А может, и вынес бы. Но Фина не хотела уродца. Не так. Не с этим телом-трупом. Не живя лишь за счёт доброты пернатого святоши.       — Пусть так. Но я не заметил ничего, что указывало бы на работу твоего учителя. — Голос недовольный.       Наверное, как образец Фина не слишком хороша, и стоит расстроиться.       Её пернатый святоша вздохнул. Как-то так устало, что в груди что-то скрючилось.       — Старейшина Леран, мы живём возле этой реки почти две сотни лет. И Вы знаете, откуда идёт эта река. И Вы не можете не быть уведомлены, что наши лиры время от времени находят в водах тела. И у них есть закономерность. Всегда изувеченные так, что распознать невозможно. Все с похожими следами насильственной смерти.       — Как я могу об этом не знать, если для захоронения этих тел у нас есть специальное место!       Правда? То есть, пернатые вытаскивают дичь из реки, чтобы… Закопать?       На псарне мёртвую дичь кидали собакам. Экономия же, не нужно тратиться на мясо.       Значит, тогда святоша в воду полез, чтобы Фина не портила реку своими останками. Ну, теперь хотя бы понятно, зачем он это сделал.       — Иногда убитые были в тягости. Обычно тела были так повреждены, а срок столь мал, что от этого не было толку. Но тут у меня была возможность всё изучить…       — Сразу видно выучку Гарма. Виарус, изъясняйся, а не плети паутину.       — Строение позвоночника плода нетипично для людской расы. То же касается нервной системы — она слишком сложна для Охотников, и некоторые узлы больше подходят для образования связи. Я могу поверить в единичный случай кровосмешения, но это не первый раз. Не знаю, сознательно это делают Охотники или инстинктивно, но они избавляются от тех, кто способен породить крылатых детей.       Незнакомый пернатый свистяще выдохнул.       — Близнецы?       — Возможно…       Фина пялится в темноту. В голове всплывает кусок прошлого, когда на псарню пришёл один из хозяев.       Пришёл он с двумя орущими свёртками, а ушёл с одним.       И… И…       И в итоге её не потащили к реке. Незнакомый пернатый повздыхал, поворчал, и убрался, прикрыв дверь.       — У меня сестра была. С моим лицом. — Говорит Фина, когда одеяло подтыкают под подбородком.       — Что с ней стало? — Кажется, пернатый святоша не удивился. Но он почти с ней не разговаривал, и вопрос был неожиданностью.       — А чтоб я знала. Её старик, который назвался моим дедом, привёл. — Фина легко выталкивает из себя слова. — У неё ещё платье в кружавчиках было. Ботиночки белые. Ленточки в волосах. И такая оранжевая штука в руках, пахучая. С толстой шкуркой. Не яблоко, но такая, похожая. Она сказала, что поделится, если дед признает меня.       — Признал?       — Неа. Я мусорный берс, а у него уже был один. Наверное, мальчик. — Что-то в голове давит, причиняя дискомфорт. — И штукой той со мной не поделились… Я тогда ещё подумала, что раз у сестры имя есть, то и у меня должно быть. А раз у неё моё лицо, то пусть у меня будет её имя. Равновесие.       Давление нарастает, и Фина продолжает болтать. Мелет языком сущую чушь, выливая её на пернатого святошу, который наверняка её даже не слушает, а просто торчит у койки, чуть шевеля крыльями. А уходить ему неудобно, вот он и торчит.       А так как она не может видеть, не может ничего ощутить, и даже не в состоянии двигать руками, то единственный способ избавиться от давления — молоть языком.       — Когда меня в реку выбросите? — Спрашивает Фина прямо посреди собственной фразы о чём-то, что не имело значения.       …Кажется, о жареных крысах. Другая дичь, что была постарше, её научила этому фокусу. Жаль только, что её собакам скормили. Когда пузо начало расти.       — Я не стану этого делать.       — А тот второй. Он ведь тоже пернатый, правда?       — Старейшина Леран. Но он тоже этого не сделает.       Внутри Фины что-то дёргается. Словно верёвка, которую держали натянутой, а теперь ослабили.       — А что тогда?       — Завтра будет собрание. Скорее всего, изучат.       — Это потому, что я ценный образец? — Не унимается Фина.       Лежак чуть прогибается под чужим весом. О, пернатый святоша первый раз сел рядом с ней!       А запах перьев стал только сильнее.       — Ты знаешь, откуда произошли Охотники?       Будь её воля, Фина покачала бы отрицательно головой. А так приходится открывать рот.       — Мусорные выползли из сточных вод. Нормальные, наверное, из чего-то менее пахучего. — Повторить слова хозяев не трудно. Она слышала их часто, чтобы выучить даже интонации первой фразы.       — Это не так. — Пернатый святоша говорит тихо. — Мы не знаем точно, и даже моему учителю вряд ли известна истина, но есть теории. И по одной из них, Охотники — люди, что присвоили себе часть наших сил.       Фина может себе представить присваивание еды. Или там пойманной, ещё живой крысы. Тёплого угла — не раз приходилось за это драться. А как вообще можно украсть силы?       — Это как?       — Это когда из твоего тела вырезают часть органа, и добавляют к своему. Или меняют… Сколько видов крылатых ты знаешь?       У Фины подёргиваются пальцы на левой руке, и она что-то мычит, пытаясь подсчитать.       — Ну вот ты, малявка, ещё этот… Твой, как его…       — Мы трое — лиры. Я и Леран — Старейшины. Яррика — обычная.       — А есть разница?       Пернатый святоша чуть шевелит крыльями.       — Она несущественна. Есть лиры. Есть лае, лаури, аннерги. Лилимы ещё. А-леро, лэлори, дэо, анжи. Каждая эта раса делится на свои подвиды. У лиров это Старейшины, Стражи и обычные. Есть просто лае, есть Высшие, есть Мерки. Точнее были, как и тёмные… Ещё есть хромы. У тех же лилимов было больше семи подвидов, и не меньше побочных ветвей. В общей сложности, было где-то от двенадцати до двадцати видов.       — Много. — Удивлению Фины нет предела. Она знала, что есть пернатые, но на псарне их не было никогда. Про них только иногда говорили хозяева, хвастаясь результатами охоты. И передавали друг другу перья или части крыльев. Про части и перья Фина от другой дичи слышала, или от тех, кто убирал хозяйские комнаты.       — Было много. — Вздыхает пернатый. И вздох этот тяжкий, словно ему тоскливо, как если бы он без жрачки остался. — А потом произошла война, и аннерги вырезали всех, кто оказался слабее. Охотники были с ними на войне, и забрали всё, до чего добрались. Моему наставнику это всё не нравилось, и он придумал план.       — Что за план?       Пернатый святоша молчал долго, не собираясь отвечать. Фине оставалось лишь вздохнуть — ну, хотя бы у неё теперь в голове вертелись новые слова и знания.       Это лучше, чем просто ругательства. Веселее.       Святоша поднялся и, судя по шелесту и тихим шагам, пошёл прочь из комнатки. И где-то там, перед тем, как закрыть дверь, он всё же открыл рот.       — Возродить все уничтоженные виды крылатых.