Сорок четыре

Её память возвращается медленно: с каждым подъемом и падением груди, с каждой медленной мыслью. Воспоминания спутанные, а тело кажется чужим: тяжелое и непослушное, будто не её собственное. Каждая мышца её тела отзывается болью, когда она старается пошевелить пальцами, оставляя после себя ноющее чувство. Она едва приоткрывает глаза. Смотрит на совершенно незнакомый потолок. Потолок этот ей совершенно незнаком, кристально чистый, с неприятным белым светом. Паника быстро накатывает на неё и воздух словно покидает легкие. Она забывает как дышать, забывает про боль во всём теле. Она начинает испуганно шевелить ногами, сминая постельное белье. Открывает рот, чтобы закричать, но всё, что выходит наружу — это лишь хрип. Горло и язык сухие, тяжелые — она обессилена. Слышит омерзительный писк, источника которого не знает, шум кондиционера — ей становится ещё страшнее. Изменения в поведении того человека не сулят ничего хорошего. Только недавно он стал более стабилен, более предсказуем, почему всё изменилось? Сколько времени прошло с того момента, когда она в последний раз махнула рукой на прощание друзьям? Она не знает, дни давно слились в один, оставив после себя только боль и страх. Она слышит шаги, слишком легкие, чтобы быть его. Дверь шумно распахивается, и она вздрагивает, пытается поднять свое тело, чтобы сесть и прижаться к спинке кровати — не получается. Первым человеком, которого она увидела с момента пробуждения, оказывается женщина средних лет в белом халате. Она чувствует смятение. Он не позволил бы ей увидеть кого-то, кроме себя. — Канари-сан, успокойтесь, — голос женщины оказывается под стать внешности — негромкий и приятный.— Вы в больнице, в безопасности. Женщина застывает, а Азуми, Канари Азуми, бегает глазами по незнакомке: здоровый цвет круглого лица, темные глаза с небольшими следами усталости под ними, маленький рот. В её лице нет ни малейшего сходства с тем человеком. Азуми опускает взгляд ниже, к бейджику, и с облегчением опускает плечи. Медсестра дарит ей улыбку и спрашивает: — Вам, вероятно, ужасно хочется пить. Принести воды? Азуми задерживает дыхание и в смятении смотрит на медсестру Инэ. Азуми боится, что всё это исчезнет, как сон, стоит лишь женщине перешагнуть порог. Она снова окажется в прохладной комнате с тем человеком. Лицо медсестры не меняется, и она повторяет: — Вам не о чем беспокоится: вы в безопасности. У нас хорошая охрана, а преступник задержан, — она пристально смотрит на Азуми на протяжении нескольких секунд и добавляет: — Мне стоит позвать вашего доктора, она расскажет вам обо всём гораздо подробнее. Медик терпеливо ждёт, и Азуми после некоторых раздумий кивает. Она пытается сжать простыни в руках, но пальцы левой руки не поддаются, а правые двигаются с неохотой, и ей остается с отчаянием наблюдать за тем, как женщина удаляется. Она повторяет слова медсестры про себя, словно молитву. Тихий ужас в груди не отступает, грызет, что он сейчас переступит порог, широко улыбнется и спросит: «Как ты чувствуешь себя, любимая моя?». Азуми вся замирает в ожидании и вслушивается в шаги за дверью, в этот шум от кондиционера. Она так боится услышать такую знакомую поступь! Он так и не появляется, зато в палату возвращается уже знакомая медсестра Инэ в сопровождении другой женщины в халате. Доктор — женщина на пару лет моложе медсестры, в очках и с тонкими губами. Её выражение лица сдержанное, а взгляд направленный на Азуми — прохладный. Она не улыбается, но Азуми находит даже в этом утешение. В руках медсестры закрытый стакан с трубкой, который она оставляет на тумбе, чтобы помочь Азуми сесть. Стоит этому случится, помогает пить. Шепчет, чтобы не торопилась. Вода кажется лучшим напитком за всю жизнь, но Азуми пьет небольшими глотками, не в силах игнорировать пульсирующую боль в горле и предупреждение. От взгляда доктора мурашки бегут по коже. Азуми думает, что её просто визуально оценивают. — Добрый день, Камари-сан. Я рада видеть, что вы пришли в себя. Меня зовут доктор Кикути Юми.— Доктор поправляет очки и опускает взгляд к бумагам, что держит в руках. — От вашего последнего пробуждения прошло тринадцать часов, и мы начали уже беспокоиться. Можете сказать, как себя чувствуете сейчас? Азуми облизывает губы и, когда медсестра перестает поддерживать её, откидывается на подушку, а после выдавливает: — Паршиво, — она заходится в кашле, пока доктор возвращается к своим бумагам. Азуми не лжет: чувствительность к телу стремительно возвращается, а с этим и боль. — Ожидаемо, но скоро вам станет лучше. Ваши травмы заживают успешно, — Кикути кивает головой в сторону медсестры Инэ и та выходит. — Большинство травм неглубокие, неудобства они не доставят в последующем — она быстро перечисляет список: наблюдалась кровопотеря, множественные порезы, только несколько были достаточно глубокими, гематомы. Азуми сглатывает ком в горле, — Перелом лучевой кости правой руки. Закрытый, без смещения. Не тревожьтесь, заживет за пару месяцев. Восстановление может занять больше времени, — Кикути переводит дыхание и ещё раз внимательно смотрит на пациентку. — Нечто более пугающее: у вас может наблюдаться небольшая потеря чувствительности пальцев левой руки. В легких перехватывает и Азуми судорожно втягивает воздух в легкие. Нет, нет, нет. А как цитра? Рояль? Доктор приближается к её постели и успокаивающе говорит: — Слушайте меня, Канари-сан. Вы не потеряли пальцы. Подвижность сохранилась. Проблема только в чувствительности, хирург сделал всё возможное. — Азуми поднимает взгляд на строгое лицо женщины и жаждет верить ей. — Я... Я смогу снова играть? — с отчаянием шепчет она. К глазам подступают слезы. Кикути кивает и поправляет очки: — Сможете. Ваша семья позаботилась о лучшем лечении. Основная часть реабилитации — соблюдение всех инструкций и разминка. Азуми всхлипывает, прикрывает лицо загипсованной рукой. Доктор тактично отворачивается, предоставляя Азуми несколько минут слабости. Её слезы быстро заканчиваются, и доктор возвращается к её постели. — Мне нужно сообщить в полицию о вашем пробуждении. Вероятно, они захотят задать все вопросы уже завтра, — в спокойном голосе доктора впервые проявляется участие. Азуми закусывает губы. Одни воспоминания приводят её в ужас, она не верит в произошедшее до сих пор. Сердце в груди безумно колотится, но она всё же кивает. В любом случае, ей придется справляться с этим не только в этот раз.

***

Утром ей становится лучше. Тело кажется легче, но медсестра Инэ с порога заявляет, что Азуми недостаточно здорова для того, чтобы вставать. Она и не думает возражать, уверенная в том, что её ноги настолько ослабли, что и небольшой прогулки не выдержат. Ей помогают пересесть в коляску, отвозят на процедуры: душ и смена повязок. Азуми уверена, что этим можно было бы заняться в стенах палаты, у неё есть своя уборная. Может ей просто помогают покинуть эти стены ненадолго. С повязок оказывается гораздо болезненней, чем она могла себе представить. Боль яркая и жгучая, а ведь большинство ран неглубокие! Ей не дают дополнительную дозу обезболивающего. Всего лишь разумное опасение из-за всех препаратов, на которых её держали. Она вспоминает свою родственную душу. Ту боль, которую он испытывал большую часть жизни, и фантом, преследующий её несколько лет. Он справлялся с этим всё время. По сравнению с ним, её раны ничтожны. Руки медсестры нежные, они стараются причинить как можно меньше дискомфорта. Азуми с тоской думает о ребенке, мальчике из её снов, который заслуживал такой заботы. Она давно не видела воспоминания родственной души. А может и видела, но из-за лекарств об этом не помнит. Вчера она нерешительно спросила об этом доктора, и та предположила, что дело в препаратах, что давал ей тот человек. Именно из-за этих лекарств, вероятности небольшой зависимости ей и уменьшили дозу обезболивающего. Медсестра что-то говорит, но Азуми не вслушивается, просто кивает. Кажется, все медики, с которыми ей доводится иметь здесь дело, прекрасно знают о её обстоятельствах и обращаются максимально бережно и ненавязчиво. Коридоры по которым её везли в перевязочную, выглядят не просто чисто, но и отличаются явно качественным ремонтом. Хорошая больница. Интересно, кто оплатил её пребывание и лечение здесь: старший брат или родители? Медбрат помогает ей вернуться в коляску, мгновенно отступает, пока Азуми устраивается удобнее. Она шевелит пальцами ног, наблюдает за смешными движениями тапочек и поднимает щенячий взгляд на медсестру Инэ, что ожидает её. — После обеда займемся разминкой: нужно восстанавливать подвижность, — Азуми ярко улыбается и кивает. Какой усталой она себя не чувствовала, она уже массу времени провела в неподвижности. Больше не хочет. Её возвращают в палату, на постель со свежим постельным бельем. Напоминают о визите полиции, и оставляют одну. Она думает о том, что ей придётся сказать сотрудникам органов. Стоило быть предусмотрительнее, сообщить Томэй с кем именно она пойдет на свидание. Да хотя бы сообщить о том, что она вообще пойдет на свидание! Сердце снова заходится, а горло перехватывает от ужаса. Азуми осматривает палату испуганными глазами, но не выдерживает: всхлипывает, ногами сбивает постельное белье, откидывает голову на спинку кровати. Замирает, дышит глубоко — ей нельзя продолжать: она знает, что, стоит в достаточной степени навредить себе, и остановиться не сможет. Всю жизнь ей утешением служила игра на музыкальных инструментах и рисование. Нужно будет попросить медсестру Инэ хотя бы об обычных карандашах и бумаге. Мысли Азуми, в отчаянно стремлении отвлечься от похищения, приходят к родственной душе. Ей интересно, скучал ли он, боялся ли за неё. Она испытывает смятение, думая об этом. Знает ли этот, совсем ещё молодой мужчина, что такое привязанность? Она вспоминает яркое чувство боли, прекрасные руки в крови и чужие отчаянные крики. В какой именно момент, после многочисленных убийств, он пришёл к тому, что это нормально? Сколько ей пришлось наблюдать за этим, чтобы такие сны стали обыденностью и не вызывали ничего, кроме желания отмыться от крови? Она не помнит. Он, кажется Азуми, тоже. Кикути прерывает её размышления и обводит Азуми уже знакомым и несколько пугающим взглядом, а после задает вопрос, который поднимала за вчерашний день дважды: — Вы точно уверены в том, что готовы встретиться со следователями? Через два часа. — Боюсь, что иначе я изведу себя, — признает горько она, — Уже извожу. Кикути не отвечает и молча выходит за двери.

***

Азуми сжимает кулаки, чувствуя как ногти впиваются в ладони. Что ей говорить? Что ей рассказать? Она жалеет о том, что согласилась на это. Она не плачет, когда вспоминает о процессе знакомстве с ним, с Уэта Тойей и о самом процессе похищения. Стоит перейти к части, когда она впервые пришла в себя, начинают к её глазам подступают слезы. Она шепчет вслух, силясь вспомнить все подробности: — Когда я пришла в себя, Уэта Тойя уже переодел меня в желтое платье. Оно точно должно быть в доказательствах? Вещественных уликах? Я не знаю, — она отвлекается на детали и всхлипывает. Прижимает ладонь к лицу и продолжает шептать в пустую палату, — Мои руки были скованы над головой наручниками, оковами, как же это называется. Они впивались так больно, так сильно, что кости болели ещё несколько дней. Он их ослабил в конце концов, да. Но не всегда надолго, ему нравилось, когда они впивались в запястья. Тогда, в первый раз они были прикреплены к толстой металлической трубе. Я сразу же начала кричать, пытаться вырвать, и он скоро пришел. Попросил меня прекратить, а, когда я не послушалась, дважды ударил по лицу: по правой и левой щеке. Он сказал, что, что он сказал? Предпочитает послушных женщин, да. Я ему сразу понравилась, не совсем тот типаж, он сказал. Но я всё равно напомнила ему её. Счастливая девушка, я думаю. Она вовремя поняла, что с ним что-то не так. Азуми ерзает на постели, убирает руку от лица и оглядывает палату. Небольшой телевизор на одной из стен, комфортное кресло в углу, на случай гостей. Она смотрит на каждый прибор медицинской техники, что присутствует в палате. Некоторые из них не включены, в этой больнице, наверное, в каждой палате находится такое дорогое оборудование. Она думает о том, чтобы нажать тревожную кнопку, попросить успокоительное. Удерживает себя от этого. — Он сказал, что это вынужденная мера. То, что он ударил меня — вынужденная мера. Я тогда ещё не понимала, что он обманывает. Сказал, чем быстрее я начну его слушаться, тем лучше он ко мне будет относиться. Ему слишком нравилось делать мне больно, он часто называл меня не моим именем. Это проецирование? То желтое платье было не моим, той девушки, что вовремя поняла, что с ним что-то не так. Он дал мне какие-то таблетки, он постоянно их давал. Он боялся, что кто-то на другой стороне связи узнает, что со мной, где я, с кем я. Тогда, в первый раз, я отказалась от таблеток. Он был в брюках, широких брюках и я не знала, что он сразу же взял с собой нож. Шрам на губе, — она прикасается к нему, оглаживает. Небольшой, но её губы всё равно в порядке, да? — Шрам на губе он оставил первым. Я приняла то, что он дал, — она поддается порыву и подтягивает колени к груди, обнимает ноги рукой, свободной от гипса. — Я не очень хорошо запомнила этот день, а следующие дни ещё хуже. Лучше всего отпечатались дни, когда он вошел в раж. Он был очень злым тогда. Я не знаю, когда именно это было. Всё спуталось. Я привыкла вести себя хорошо, но это не помогало. Она вспоминает о том, что иногда он забывал ей вовремя давать таблетки и это злило его ещё больше. Она вспоминает, вкус крови на языке, который оставался от его ударов по лицу. День или ночь, когда ему перестало нравится её опухшее лицо. Он цокал языком и покачивал головой так, будто она сама себе нанесла побои. Её лицо начало заживать спокойно, но не тело. Яркие синяки от его пальцев никогда не проходили. Порезы заживали, но он снова и снова наносил их снова. Всегда был недоволен тем, что они покрывались корочкой. Рыдания Азуми не утихают до самого прихода полицейских.