эй, рыжик!

      Мо Гуань Шань стоял на холоде, рассматривая пар, образованный в воздухе его тёплым сбивчивым дыханием, а в голове парня пролетали одна за одной сотни непохожих друг на друга мыслей, отчего он недовольно хмурился и с жадностью дожёвывал затвердевший бутерброд, который давно потерял свой вкус и неприятно хрустел под зубами.       Отныне его мысли занимали только работа и повседневность: что приготовить на ужин; как оплатить счета; и, в конце концов, продолжать ли смотреть тот монотонный сериал, что ежедневно крутили по телеку, в полночь. Кажется, там было что-то про бандитов и мирных жителей, но Мо не обращал внимания на сюжет — шипение старого ящика заполняло собой пустоту в его скромной квартире, да и только. Когда же ему надоедали бесконечные шумы выстрелов и клишированные реплики актёров, Шань с неким отвращением тянулся за пультом и агрессивно нажимал на красную кнопку, чтобы выключить эту "несусветную бредятину".       Испустив пар, он по обыкновению закутывался в плед и долго ворочался с боку на бок, а если уснуть не получалось — шёл на кухню, чтобы съесть что-нибудь, что под руку попадётся.       Моментами Рыжик замирал, рассматривая пустынный пейзаж за окном, где уже пробивался малиновый рассвет, или слушал ритмичный стук настенных часов, что лишний раз вселяли тоску в его сердце своим извечным напоминанием о неумолимом течении времени.       Каждый новый день уже не казался таким новым, как раньше. Мо жил в стабильном режиме «дом — работа — дом», а по выходным навещал родителей. Мысль о том, что отца наконец-то выпустили из тюрьмы, а их семья оплатила все долги, грела его душу.       Нет, он вовсе не был неудачником, погрязшим с головой лишь в собственных проблемах. Когда он прогуливался по улицам, на него нередко поглядывали черноволосые китаяночки, а местные парни то и дело приглашали «выпить» и даже называли его по имени; на что Мо сухо отвечал «нет» и шёл себе дальше, недоумевая, откуда все эти люди вообще знают о его существовании.       Он не был несчастен, но и радостной и насыщенной на события его жизнь нельзя было назвать.       Он скорее напоминал дикую кошку, что затаилась перед прыжком, напрягши все свои мышцы в готовности вот-вот вонзить в лакомую добычу свои острые когти и никогда не отпускать. Вот только кошка оказалась довольно робкой и застыла, выжидая подходящего момента.

***

      Гуань Шань старался не вспоминать прошлое: уж слишком много было совершено в нём ошибок, и слишком много соли разъедало раны.       Моментами он не справлялся и поддавался грусти, осознавая собственную глупость и ничтожность. Но в этот же миг уверял себя, что ни один человек из прошлого не сумеет заставить его усомниться в себе! С него довольно! Всё, что было, давно стёрто временем, а жизнь продолжается дальше. Всё так, как и должно быть.       Вот только в голове предательски вились мутные, как записи со старой кассеты, воспоминания, что настигали его, будто резкий солнечный удар в разгар летнего дня . Они, подобно стае диких птиц в небе, хаотично плыли друг за другом и безобразно шумели, раздражая своим присутствием.       Конечно, некоторые эпизоды были вполне сносными и даже позитивными — к примеру, воспоминание трёхлетней давности:       Пустая аудитория. Ласковое солнце рисует своими проворными лучами расплывчатые мягкие узоры на стенах и слегка запылённом подоконнике. И игривый смех Цзяня И, который, в свою очередь, уже давно поджидал их там, чтобы сообщить нечто, как ему казалось, важное и правдоподобное.       Тогда они поклялись встретиться и дать концерт. Неумелые, ещё по-юношески забавные и потешные, вовсе никому не известные, но полные решимости ребята.       Теперь же это светлое и чистое воспоминание стало каким-то странно изуродованным и донельзя искажённым действительностью; проекцией, на которую без жалости не взглянешь. Оно было, в каком-то смысле, жутким, и походило на все те страшные чёрно-белые записи начала двадцатого века, что вселяют панику в душе.       Почему же мы так их боимся? Не оттого ли, что люди в этих записях так же были полны неудержимой любви к жизни и решимости, были уверены в том, что впереди их ждёт целая вечность; а теперь покоятся, бедолаги, под землёй...       Взять хотя бы того же Цзяня. Именно его неугомонный душевный порыв заставил его написать в их общий чат и собрать всех вместе. А теперь он числится в пропавших без вести. Или уже не числится?       «Теперь я ничего о них не знаю» — с досадой подумал Рыжик.       Он вспомнил, как после пропажи И и переезда Хэ Тяня их с Чжанем Чжэнси объединяло горькое чувство одиночества и страха. В особенности это чувствовал Чжань, хоть и тщательно пытался это скрывать.       Гуань Шань помнил, как первое время они с ним нередко перекидывались словечками, будучи оба школьниками, и в глазах второго читался плохо скрываемый ужас.       Школа галдела о внезапном исчезновении Цзяня, но потом всякий шум стих, будто такого парня вовсе не видели в её стенах.       — Как думаешь: может, и мне пора позабыть это всё? — спросил однажды Чжань, изрядно удивив своим вопросом Мо.       Этот парень явно казался тем, кого никогда не терзают переживания; да и спонтанные вопросы в дневной час ему не свойственны.       Рыжик открыл было рот, но тут же сжал губы и нахмурился, понимая, что так и не находил, что ответить.       — Забей! — вдруг вырвалось у него, но на последнем слоге голос дрогнул. — Забей... Наверняка он уехал — так же, как и Хэ Тянь, а не предупредил тебя лишь потому, что трус.       С трудом процедив это, парень вдруг запнулся на полуслове и с прищуром взглянул на товарища, как бы оценивая его реакцию на услышанное.       Но, к счастью, ни один нерв не дрогнул на спокойном лице Чжамао, и лишь густые тёмные брови выгнулись сердито, с ноткой скептицизма.       Парень не ответил ни слова. Приоткрыв рот, будто желая что-то возразить, он в итоге не решился.       Заметив это, Рыжика будто бросило в дрожь от непонятного чувства. Было ли это раздражение, гнев или же банальная зависть при мысли о нерушимой преданности и веры друг в друга у этих двоих — он не знал. Уже не ведая, что он делает и говорит, Мо импульсивно положил руку на плечо Чжэнси и слегка посаженным — от нетерпения выплеснуть эмоции — голосом добавил:       — Нам с ними изначально было не по пути. Сыновья авторитетных людей есть сыновья авторитетных людей, и против их природы не попрёшь. Задумайся об этом, Чжа.       Губы Чжаня сомкнулись в едва заметной улыбке, которая почти сразу же пропала.       — Именно поэтому ты до сих пор носишь гвоздики, подаренные им.

***

      Тяжело вздохнув, Мо вцепился руками в остриженные рыжие волосы и стиснул зубы.       На улице стало ощутимо холодать, а Гуань Шань всё стоял на улице в полном одиночестве, едва заметно дрожа.       Бутерброд был давно съеден, обёртка выброшена, а он всё стоял здесь бесцельно, замёрзший и отчуждённый.       Смотря куда-то вдаль, сквозь высотные здания и розоватые небеса, в глубине души он мечтал перепрыгнуть через самого себя, чтобы подняться туда, наверх: к полной и красочной жизни, абсолютно новому и неизведанному пути.       Мо хотелось с головой нырнуть в бездну, которой он сторонился всю сознательную жизнь, и наконец-то ощутить вкус свободы.       Хотелось почувствовать себя живым и окончательно выбраться из своей незримой защитной плёнки, которой так старательно окружал себя в своей голове с самого детства.       Внутри этого барьера, разумеется, было безопасно и просто. Вот только Гуань Шань рос, и места внутри начинало не хватать. В один момент он с ужасом понял, что начинает задыхаться.