Преступление и наказание

*** Сидя на полу, Гин до боли пристальным, но невидящим взором уставился на небо и холм в обрамлении вытянутого оконного проёма. Башня Раскаяния. Здесь было так пусто, что толком ничего больше и не оставалось, кроме как глядеть в окно. Так значит, это пейзаж, который когда-то наблюдала Рукия... По правилам, его должны были заключить в Башню за 14 дней до казни, но поскольку он был преступником первого класса да к тому же и экс-капитаном, его отправили сюда незамедлительно. { Преступление третье } Сейчас он был одет в тот же белый балахон, что и Рукия когда-то. Гин тщетно потянул на себя ограничитель рейяцу на шее в попытке его ослабить. Разумеется, сковывал его вовсе не ограничитель. Его рейяцу была плотно запечатана, так что сейчас Гин не ощущал ни клочка своей огромной духовной силы – он будто превратился в собаку, которая утратила нюх. Жалкое существование. Гин вздохнул и снова уставился на холм за окном. Тот самый холм, на котором он проткнул мечом Айзена. Здесь заживо сжигали опаснейших преступников. Таково было предзназначение холма Сокьёку. Повреждения, нанесённые тем мальчишкой гильотине, уже были устранены, так что, вполне возможно, его скоро поведут на тот же эшафот. Даже при том, что Гин в последний момент предал Айзена и тем самым спас Общество Душ, всех его преступлений вместе взятых с лихвой хватило бы, чтобы без труда выстлать ему дорогу на этот холм. - Всё равно уже – как, да только поскорей бы! – пробормотал Гин, не сдерживая зевоты. После долгого пребывания в этом месте он точно приобрёл привычку разговаривать сам с собой. С того происшествия прошло ровно три месяца. Даже при том, что Гин не пытался уходить от ответа, подробный допрос в мельчайших деталях и снятие показаний о планах Айзена заняли два месяца. В течение этого времени шёл судебный процесс. Его предательство помогло задушить планы Айзена в зачатке – казалось бы, после этого Сейрейтей должен был смягчиться на его счёт, но нет – его заточили в Башню Раскаяния, как и Рукию в своё время, так что теперь Гин день за днём отстранённо ожидал своей участи. Ичимару уже было всё равно, что станет с ним дальше. Помилуют его? Или казнят? Как бы там ни было, для него сейчас существенной разницы в том не было. И жизнь, и смерть одинаково потеряли для него всякий смысл – каждый новый день нёс для него лишь апатию и скуку. От нечего делать Гин иногда силился вспомнить своё прошлое, но мысли его заволокла какая-то дымка. Раз за разом проваливаясь в мутную пустоту, он уже не мог ничего припомнить. Зачем он поднял меч на Айзена? Гин много раз задавал себе этот вопрос, но так и не нашёл на него достоверного ответа. Айзен был для него всем. То, кем он стал – это ведь полностью заслуга Айзена. Словно гибкое молодое деревце, что растёт в лучах солнца, омываемое дождём и колышимое ветром, Гин вырос под сенью идей капитана Пятого отряда. Не будет преувеличением сказать, что Айзен был кем-то вроде ожившего божества для Ичимару. И на это божество он сам, по собственной воле, поднял руку. Отчего вдруг?... Обхватив голову обеими руками, Гин медленно и тяжело вздохнул. Он дал тьме поглотить всё: мир, бога, предначертанное ему будущее... Что делать теперь? Нет ответа. Гин находился в полнейшей растерянности. Всё ему вдруг стало в тягость, и всё потеряло значение. Кроме пути, подаренного ему Айзеном, у него толком ничего и не было. Он вновь поднял голову и уставился на холм Сокьёку. Будет лучше, если его сожгут на том холме. Там, где он потерял Айзена. Как хорошо было бы сейчас умереть самому! Тогда ему не пришлось бы так отчаянно ломать голову над ненужными вещами – всё бы разом в нём успокоилось. Зацепившись за эту спасительную идею, Гин продолжал с жадностью смотреть на холм. Да, так он и сделает! На следующем же слушании он сам им предложит: «Прошу, казните меня на холме Сокьёку». Ему больше незачем жить, так что это, пожалуй, самый лучший выход. От этих мыслей Гину стало чуточку легче на душе. Словно приняв какое-то важное решение, он вытянулся на полу, дабы расслабить затёкшие от долгого сидения в одной позе мышцы. Со стороны двери послышался лязг – кто-то поворачивал ключ в замочной скважине его камеры. Не меняя положения, Гин взглянул, как высоко уже было солнце в небе, и тут же нахмурился. Для ежедневной уборки было ещё слишком рано. К нему приходил всегда один и тот же человек – офицер Четвёртого отряда, кажется, у него даже номер был, но из-за его робости его явно никто не воспринимал всерьёз. Наверняка на него спихивали всю грязную работу. Стоило Гину его чуток подразнить, как этот офицер тут же бледнел, весь как-то терялся... Его бросало в крупную дрожь, и чтобы её унять, он крепко цеплялся за метлу. Здесь для Ичимару эти моменты стали чуть ли не единственным развлечением. На каждое его слово офицер реагировал презабавно. На кого-то это было так похоже... Безжалостная, она всегда, всегда скрывала отвращение за стойким выражением лица. Сам того не желая, он начал вспоминать волнующую притягательность её зрачков. Гин плотно сжал губы. С невозможным грохотом тяжёлая дверь слегка приоткрылась и вновь затворилась. Кто-то неслышно приблизился и остановился прямо перед его камерой. Дабы немного развлечься, Гин не стал тут же оборачиваться к вошедшему и нарочито весёлым голосом воскликнул: - Что-то ты рано сегодня, а? Тебя опять подставили товарищи по отряду? Но вошедший оставался недвижим. Кажется, за ним пристально наблюдали, застыв перед его камерой. - Так что ты сделал на этот раз?.. Что здесь..?! – почувствовав неладное, Гин, наконец, обернулся и потерял дар речи. Перед ним стояла та, чей взгляд так волновал его и кого он уже не чаял увидеть. К нему пришла Кучики Рукия.