Помыкая парусами обмана

- Все начинается со снов - запомните это, ведьмы. Они и вещие, и в настоящее переносят. Аккурат, бережно нам надобно всем правилам следовать,а коли мужчина на честь покушающуюся пришел - так это искуссник. Бежать надобно. Иначе потеряешь все: и честь, и силу, и честное слово свое. - именно это и слушала темноволосая партизанка, весело махая палочкой на передней парте перед профессором. - Лучший вариант это переслать на обычного человека... И тут ей встретилась картина. Ночь. Темно, ее сон один мучать начал, да так, что душу вытягивал. Плечи пробрало. Искуссник это все-таки! И как-как от него избавляться? Ведьма потерла руки. Мысль словно партизанка ее озарила, руки аж зачесались. Ох и выспиться она наконец-таки! Ее глаза прикрылись и по пальчикам золотыми искрами слетели сгустки и тут же растворились. Она явно выспиться...       Простыни были скомканы моими руками, что сжались в кулаки от сладкой неги по телу. Всегда обожала этот контраст — теплого и холодного: разгорячённого тела и холодной кровати. Холодок пробирался от кожи и добирался до органов, заставляя даже те содрогнуться.      Сердце глухо отбило чечетку и сжалось как-то продолжительно-долго. Или мне показалось? Непривычно. Сладко.      Прогнувшись в спине, приоткрыла глаза, яркого, болотного цвета, облачённые около зрачка золотым колечком, отражающим веер черных ресниц где-то в глубине. Темнота покрыла и застилала комнату. Ночь — сказочное время. Она окутывает тебя, словно в кокон одеяла, с головы до ног, скрывая, и пряча от людских глаз в своих объятьях. Не давая недоброжелателям коснуться твоей, открытой в ночи, обнаженной души.      Рука потянулась к лицу.      Чертовски непроглядная тьма. Палец коснулся губ, и, слегка на них надавив, проник внутрь, изучая. Брови взлетели вверх, надо же — во тьме, оказывается, ты даже не ощущаешь. Рецепторы притупляются? Отодвинув мою нижнюю губу, очертил ряд зубов. Почему я не ощущаю? Почему все так меркнет в этой тьме?      — Ха-а, — вздохнула и прикусила эту отодвинутую губу, теряя руку где-то в темноте.      Повернув голову, чуть приоткрыла сонные и застеленные пеленой глаза. Мутно, темно — мне хочется отключиться от внешнего мира и уйти с головой во все, что меня окружает именно сейчас. В этот теплый мрак, что как скользкий тип и не хочет отпускать мои сонные очи. Не дает фокусу стабилизироваться и осмотреть все ясным взором. Но… мне от этого и лучше? Определенно — да.      Ладонь опять поднеслась к лицу и провела тыльной стороной, откидывая мою голову в другую сторону, да так, что словно эта конечность была не моей. Ведь я опять не ощутила ничего. Только холод костяшек пальцев и неестественное, небрежное движение — опрокид в сторону, с мягкой светлой подушки, на твердых матрас. Смачный шлепок, приглушенный мягкостью предмета, тихий хрип, что тут же коснулся моей оголенной шеи, заставил руку пройтись по ключице.      Губы прошлись по схваченной пряди волосам.      — На борту девица, — раздался хрипловатый голос, и ледяная ладонь провела по моим вмиг распахнутым глазам, заставляя те, еще больше погружаться во тьму. — беде дано случиться… — шуршание и мой писк погрузился куда-то вглубь.      Тепло. Смачно. Горячий, чужой язык прошелся по ряду моих зубов и коснулся того, что было не разрешено касаться никому. Прикусив его губу до крови, слыша шик мужчины, я отдернула голову в другую сторону, распахивая яркие очи, встречаясь с отпадающей тьмой и мужчиной. Его лицо ничем не отличалось от темноты, лишь яркая светлая кожа с красноватой жидкостью, что, катясь с нижней губы, проскользнула на подбородок, а затем, в какое-то мгновение, совсем перешла с хозяина. Словно капля лавы, падая на мою щеку, заставляя охнуть и отбрыкнуться, словно от огня.      — Отпустите, — прошептала. «Слух ласкает песня-звон. Ему лучше смириться. Все готов отдать пират, чтоб с ней губами слиться» — прошептала ведьма.      — Ты за бортом уже, девица, — ответом прослужило мне, и шеи коснулось что-то прохладное.      Веки раскрылись и мой взгляд встретился с его. Темный, с некой яркой звездочкой где-то внутри, зауженный, словно лисий и с чем-то блекающим железном на брове, открылся только-только, когда мужчина стянул с него темную повязку. Резким движением. На выброс в сторону. Его прищур… лукавый. До придури. Он — чертов охотник с распахнутой рубахой на половину груди.      Винтажный стиль? Фартучек и полу-развязанная шнуровка вместо пуговиц?      — Ты, милый, видимо, — не от мира сего? — и словила его лукавую улыбку со слегка порозовевшим лицом.      — Беде дано случиться, — и опять наклонился, пальцами придерживая мой подбородок. Это чтобы я не вырвалась? Каков наглец!      Но какие руки… глаза забегали в разные стороны от переизбытка чувств. Его другая ладонь опять отдернула мою прядь златых волос и прижала к губам, иногда создавая видимость его «зависимости» от «запаха». Пальцы ног сжали простынь — мне очень стыдно.      Его губы вдруг растянулись, а ладонь опустилась ниже, касаясь моего оголенного плеча, следуя куда-то вниз, с талии к бедру. Темные, как смоль волосы колыхнулись от моего рваного вздоха. Он — как черт, сливается во тьме.      Прикусив щеку изнутри, потянулась кончиками пальцев к его зачарованному лицу и, привстав на сложенном локте, коснулась губ. Уже сама, как будто под чьим-то действием. Смачный звук, и его язык опять завладевает моим в каком-то необузданном танце, беря в захват как будто саму душу. Крепкие руки вмиг подмяли мое тело и подняли на кроватью.      Сильный…      Губы разомкнулись, но мужчина вновь, прижав ладонью мою макушку, захватил в плен. Зубы сомкнулись теперь на языке. Воздуха не хватает. Я, как будто с разрывающими легкими, хожу по тонкому льду, готовая вновь и вновь падать под холодное, кружевное стекло.      — Так дай мне утопиться самому… — и вновь черный, пленяющий хитрецой взгляд.