За бортом!

Я знаю, что не смогу найти никого тебе под стать. Мне нужно, чтобы ты осталась, нужно, чтобы ты осталась, эй! «Stay» Kid LAROI & Justin Bieber

Мисс Стейтон еще с юности обладает красотой такого рода, для которой платье любого фасона служит выгодным фоном. Ее кисти, щиколотки, ноги, губы и нос — все в этой женщине вылеплено так изящно, что ей идет даже убогий мусорный мешок, в которых рассекают по окрестностям безобидные городские сумасшедшие. А осанка и сложение вообще, сколько себя помню, производят на окружающих провинциалов такое же впечатление, которое ловят зеваки с городского салюта в Вашингтоне на четвертое июля. При одном взгляде на нее, она вызывает чувство благоговейного трепета и, несмотря на множество морщин, выцветшие глаза и уже по-старчески хрипловатый голос, неизменно располагает к себе одной лишь улыбкой. Словом, работа мадам в дешевом отеле на окраине Харлинга, штат Техас, совершенно не сочетается с ее образом богатой дамы. И это несоответствие только усугубляется, стоит лишь вспомнить, что мисс Стейтон никогда в жизни не держала в руках и десяти тысяч баксов. — Тебе как всегда? — спрашивает она, не глядя на меня, и в ее голосе я слышу господские, снисходительные нотки. В одной руке бывшая проститутка, а теперь нынешняя мамка всех блядей в округе держит тонкую сигарету со следами красной помады на фильтре, другой лениво листает засаленные страницы модного журнала. — Да. — Двести пятая, — мисс Стейтон поднимает на меня свои глубоко посаженные глаза и выпускает идеально ровное кольцо дыма. — Что? — Красиво выглядишь. Она улыбается искренне и почти невинно, а затем посылает одними губами воздушный поцелуй. — Поэтому тебя все любят. Конечно, любят. Я, как говорит сама мисс Стейтон, редко создаю проблемы: плачу всегда вперед, не требую невозможного, трахаю без особой грубости и никогда не бью первым. За меня дерутся, мне пытаются угодить, и вся эта мышиная возня в этом серпентарии ужасно льстит моему самолюбию. И если кто-то из моих возможных завистников, которым не достается такого внимания, мечтал, что после смерти жены я обхвачу ртом ствол дробовика в эгоистичной надежде свидеться с этой святой женщиной на небесах, то спешу разочаровать. Грег Нортон, тридцати четырех лет от роду, не попавший в «клуб двадцати семи» и переживший, можно сказать, святой возраст Иисуса нашего Христа, здравствует, бодрствует и все еще трахает шлюх Харлинга в придорожном мотеле за пару баксов в час. Трахает так, что подо мной кончают по несколько раз за ночь. Еще одно, стоящее упоминания, достоинство. Шлюха оказывается действительно «как всегда»: тощая, с острыми коленками и не разорванной в мясо дыркой. Даже с более-менее смазливой мордашкой и какая-то подозрительно моложавая, что закрадываются нехорошие мысли. Сосет, правда, неуклюже и глубоко не берет, задевая зубами. Но зато инстинктивно выгибается в пояснице, выставляя напоказ свою мелкую задницу, натурально всхлипывает в согнутые на подушках локти и глубоко стонет, когда я начинаю по второму кругу втрахивать ее в продавленный, провонявший куревом матрас. Впрочем, если быть совсем точным, то не ее, а его. Кристально чистым пидором я себя никогда не считал, одинаково ловя кайф как от секса с женщиной, так и с долбежки в тугую дырку, для этого вряд ли природой предназначенную. И все же после смерти жены на девок не встает. Пару раз попытался, но, когда в очередной раз перед глазами на пике процесса промелькнуло измученное химиотерапией тело женщины, с которой я прожил без малого пятнадцать лет, которую сильно любил и по которой, видит бог, тосковал, стало ясно, что больше никогда и не встанет. Оставалось начать вспоминать эксперименты в старшей школе, еще до встречи с женой, благо ничего сложного в этом я не видел и до сих пор не вижу: смазка, презерватив, полчаса чего-то, похожего на прелюдии, а чаще всего на банальный отсос, и дальше можно трахаться хоть всю ночь напролет. Главное платить. Но и с этим проблем не возникает — деньги находятся, правда, каждый раз все сложнее. Работы не то, чтобы нет, она как раз таки в таком объеме, что я даже не успеваю следить за проносящимися мимо меня неделями, а то и месяцами. Просто все почему-то думают, что Грегу Нортону за проделанную в том же объеме и с тем же качеством работу можно платить меньше, чем какому-то прилетевшему с западного побережья хмырю. Ведь я не ношу костюмов, изъясняюсь понятно, хуйню не советую, во французском кантри не разбираюсь. Но многим здесь надо, чтобы им разве только не отсосали, убеждая, что на кухне всенепременно требуется отделка не из дуба, а из секвойи раз в пятнадцать дороже. Ну, кто рад обманываться, все равно потом меня переделывать зовет. Тогда я уж беру по двойному тарифу, но денег все равно не хватает… Больничные счета, ипотека, коммунальные платежи, вечно ломающийся пикап, жратва, одежда, какие-то побрякушки Софии, самой старшей, которая хоть и довольствуется вещами матери, все-таки порой смотрит на меня чересчур укоряюще, — все это стоит денег. Хватает с трудом, а на шлюх приходится порой даже копить. Впрочем, оно того стоит. Мотель в Харлинге, по сути, единственное место, где я по-настоящему расслабляюсь и снимаю стресс. А если попадается такое чудо, которое сейчас лежит ко мне спиной и доверчиво не снимается с моих пальцев, раскрывающих и без этого натруженную дырку, то даже удается получить удовольствие. — Ты же Грег? — спрашивает пацан, поворачиваясь. Задница у него упругая, лицо чистое, а глаза — трезвые. Редкое сочетание для проститута, если так прикинуть. — Да. — Так и подумал. — А что такое? — усмехаюсь я, затягиваясь сигаретой и глядя на то, как пацан садится на кровати. — Слышал, что ты хорош. — А ты новенький? Он молча кивает. — Ну, понравилось? — я вновь улыбаюсь. — Под тобой я кончил, — признается честно, даже глаза не отводит. — И ты довольно большой… До сих пор… — передергивает плечами. — После тебя вообще сидят? — Точно не умирают. — Обнадеживает, — пацан как-то чересчур задумчиво смотрит на меня, прикусывает нижнюю губу и наконец спрашивает прямо, не краснея и не пряча взгляд. — Хочешь еще раз отсосу? То, что я ему так нравлюсь, конечно же, льстит. — Без обид, но это не лучшее, что у тебя получается. Шлюха предсказуемо не обижается, только коротко смеется и ложится обратно на кровать, подпирая рукой голову. — Теперь я понимаю, почему тебя любят. Любят, думаю я, гася догоревшую сигарету об обкоцанную со всех сторон дешевую пепельницу и наваливаясь на пацана, совершенно не сопротивляющегося, наоборот, послушно раздвигающего худые коленки и доверчиво тянущегося за поцелуем. Член головкой тычется в липкую расселину ягодиц и, надавив в мокрую от смазки дырку, сразу ныряет внутрь на всю длину. Как же все-таки мало надо человеку для того, чтобы получить любовь других.

***

Если бы не тот злополучный, дрянной заказ на утро воскресенья, я бы все еще совершенно успешно развлекался с Дином. Именно так зовут мою новую и, судя по всему, постоянную шлюху, потому что предыдущая решила рвануть в Лос-Анджелес попытать счастья в порнографии, даже словом со мной напоследок не обмолвившись. Ух, сука и есть сука. Бесит, когда так бросают, хотя мисс Стейтон клятвенно уверяла пару недель назад, что парень был так в меня влюблен, что бередить душу перед отъездом не хотел. Ага, как же. В заблуждениях насчет непорочной любви проституток я привычки пребывать не имею. Возвращаясь к заказу. Деньги карман, как говорится, не жгут, из воздуха не появляются, и поэтому приходится вылезать из-под одеяла, мыться в немного заплесневевшей на потолке душевой кабине, прощаться с Дином слюнявыми поцелуями и ехать на ближайший пирс. То ли шлюха так настроение подняла, то ли в принципе я с той ноги встал, но ощущение, что мне подвластно свернуть весь Гранд Каньон, распирает грудь. Какие чудеса творит с людьми хорошая задница! А когда-то у меня была мысль отказаться от поездок в Харлинг, в конце концов, лишние баксы никогда не лишние, и я даже серьезно подумывал завести с кем-то отношения, но, прикинув плюсы и минусы, решил оставить все, как есть. Отношения предполагают чувства, и именно их я стараюсь зазря не растрачивать. На детей не хватает, на жену, видимо, тоже не хватило, раз так поздно заметили болезнь. Чувства это тебе не коробку в гараже с надписью «любовь» отыскать, открыть и руку протянуть, на, мол, держи, дарю. Это наука посерьезней. А посерьезней я не хочу. Не сейчас. Не отболело и не забылось. Да и дети не примут, особенно, София. И вообще, если так задуматься, то с кем? С Гарольдом? В этой шалаве побывало больше членов, чем во всех шлюхах мисс Стейтон вместе взятых. Есть еще Мэтт, конечно, но там такие скандалы с семьей, что я в это болото лезть не собираюсь, ненароком линчуют еще. Ну, можно рассматривать Билли, но Билли мудак. Вот и остаются одни проститутки. А они стоят денег. Замкнутый, порочный круг. — Але? — рявкаю я в телефон, сбавляя громкость орущего кантри. — Вы ж сказали к двенадцати, щас только четверть. Понял. Я все равно буду чуть раньше. Да, хорошо. Ох, блядь. Трубка летит на пассажирское сидение. Еще одни из разряда «хочу быстро, дешево и качественно». Везет мне на таких, как утопленнику. Впрочем, жаловаться я передумываю, как и делать работу спустя рукава, чтоб зазнавшихся снобов наказать: «лодка», о которой мы говорили по телефону в пятницу, оказывается вовсе не лодкой, а двухпалубной роскошной, ослепляющей своей белизной яхтой. Это одно из тех судов, рассчитанных на самостоятельное управление владельцем, но при этом чересчур сильно напоминающих суперяхты и эксплореры: нижняя палуба была главной, огромных размеров «пляжный клуб» соединялся с мастер-каютой и салоном, который был немного отделен сдвижными стеклянными дверьми и был обставлен удобной мебелью. Я спускаюсь по ступенькам, смотрю под ноги и замечаю отделку древесиной — мажорская лодка, как ни крути. В работе над каждой яхтой, как и над машиной, принимают участие дизайнеры, однако дизайнерской можно назвать далеко не каждую. В конце концов, есть старый «фордовский» пикап, а есть «феррари». Оба едут, но лишь один радует глаз. Но что самое примечательное — не только яхта радовала этот самый глаз. На трапе правого борта в одной легкой, полупрозрачной накидке на бикини стоит девушка с весьма недурной задницей. Я скольжу взглядом по стройным, загорелым ногам, широким, округлым бедрам, замираю на прогибе поясницы и с удовольствием отмечаю узкую талию. Идеальна и совершенна, работает над телом в зале, а судя по яхте, еще и недурно сосет. Я хмыкаю, поудобнее перехватываю ящик с инструментами и пытаюсь сбежать вглубь нижней палубы, набирая второй рукой телефон заказчика, как она оборачивается, останавливая меня своим звонким голосом: — Мистер! Вы Грег? Ну, спереди было даже лучше, чем сзади. Такая соска, слов не хватает описать. Этакая смесь всех тайных и не очень фетишей пузатых папиков: на первый взгляд невинная, с раскосыми кошачьими глазами и лисьей улыбкой. Зависть подкатывает комком к горлу. Ебет же кто-то. Была бы парнем, вообще бы взвыл. — Отлично, — говорит она после моего кивка, хлопая ресницами, но не производя эффекта куклы. Поразительно, еще поди и с мозгами. — Пойдемте, я вас провожу. Эндрю пока занят, я все объясню. Кристина Блейк, как назвалось это чудо расчудесное, сетует на сломанный выдвижной гардероб: мол, он ей не понравился еще на смотре яхты в Каннах — я стараюсь на этом моменте изобразить на своем лице самое отрешенное из всех своих выражений, — так как чересчур хлипкий, сразу было видно, что проектировали тестостеронистые мужики без потребности менять по три платья в день, а она говорила, но ее, конечно же, никто не слушал. Я пожимаю плечами. На их месте, я бабу в плане хлипкости гардероба бы тоже слушать не стал, но тут она права. Гардероб словно сваяли из говна и палок, однако при ближайшем рассмотрении я даже и палок-то не нахожу, одно говно. — Он не выдвигается даже наполовину, — хнычет красавица сзади, заламывая руки. Вселенская трагедия! — Мне он срочно нужен. Нам необходимо попасть в Нью-Йорк в течение трех дней. Починка долго займет? Работы максимум на пять часов, и я киваю. Помочь даме в беде — это у меня в крови. Так жену свою встретил, когда стаю собак от нее палкой отгонял. — До вечера успею. — Отлично! — светятся счастьем ее глаза, а длинные тоненькие светленькие косички змейками ползут по груди и плечам, стоит ей радостно захлопать в ладоши. — Сколько? По деньгам, я имею в виду. — Три тысячи баксов, — вру я. У них яхта из Канн, а я дурак, чтобы цены реальные называть? Да и знаю я таких — скажешь чуть меньше, чем ожидают, и они решат, что ты непрофессионал. Самый их главный страх — заплатить за говно меньше, чем сосед, и прослыть нищими. — Отлично! Я все передам Эндрю. Спасибо! Вы наш спаситель! — приложив ладонь к высокой упругой груди, она посылает воздушный поцелуй и исчезает. Я усмехаюсь и вновь изучаю обстановочку, удерживая себя от свиста: большая кровать, туалетный столик, шикарный санузел с двумя умывальниками, полотенца с вышивкой-инициалами. Дорого-богато, владельцы не обеднеют от лишних двух тысяч, а мне как раз хватит заплатить по мелким долгам и сводить детей на аттракционы. Недолго раздумывая, я принимаюсь за работу.

***

Знаете, бывают такие люди, которые сразу же производят неизгладимое первое впечатление. Оно складывается быстро, я бы даже сказал, моментально, потом только укрепляется и становится мнением, позитивным или негативным. Так вот, муж, жених или ебарь Кристины, блондин неопределенного возраста, но явно не старше тридцати, с ногами-шпалами, обтянутыми белыми джинсами, с золотыми браслетами на руках и перстнем на пальце, так называемый Эндрю Голд, произвел на меня одно из самых ярких впечатлений — мой полугейский радар с первого же его появления считал в нем откровенного пидора до мозга костей. Именно такого пидора, которому только дай волю, он пойдет по членам и рукам, как самая последняя блядь. Именно такого пидора, который еще может и выскочить на парад, разряженный во все цвета радуги, и рассказывать всем в округе, как его ущемляют и дискриминируют только за то, что он просто любит чувствовать чужую сперму в кишках. Но каким бы пидором Эндрю Голд ни был, он это усиленно скрывает. Его лицо, смазливое, с пухлыми губищами, прекрасно смотрящимися на чьем-нибудь члене, и огромными синими глазами, наверняка, сверкающими от слез, стоит кому-нибудь начать долбиться в его тугую дырку, я вижу поначалу издалека. Он, переминаясь с ноги на ногу, о чем-то говорит со своей девчонкой, которую моментально становится жаль — богатый бойфренд играет даже не на два фронта, а чистый геюга. Кристина, по ходу, в него влюблена, а может просто так хорошо влюбленную играет, что через несколько лет, после получения парочки Оскаров, я ее у Опры увижу, рыдающую и рассказывающую, как ей приходилось продавать себя за роли в фильмах. — Эх, — горько вздыхаю я, прищуриваясь, когда вижу его во второй раз, чуть поближе. Он как раз орется с кем-то по телефону и машет своими руками, браслеты звенят, переливаются на солнышке. Хорошо быть богатым, наверняка, одна такая цацка стоит, как все оставшиеся больничные счета. — Мне насрать! Ты мне обещал! Мне нужна она завтра! — голос его звучит так, словно его щас от злости порвет на атомы. Я улыбаюсь, прищуриваясь. Интересно, что там? Не покупают пони? Или предлагают отсосать? Я бы предложил. — Реши эту проблему, я тебе за это деньги, твою мать, плачу! Да хоть, блядь, сам Канье Вест! Он резко замолкает, вырубая телефон, замечает меня через стеклянные двери и коротко кивает, впервые здороваясь. Ну какая же все-таки отпадная задница, какие же отпадные ноги, чувственный рот и огромные глаза-прожекторы. На мгновение замечтавшись, я мысленно перебираю позы, в которых хочу его выебать, и с запозданием понимаю, что хочется во всех одинаково. А как только он поворачивается ко мне спиной, упираясь локтями в бортик яхты, дабы отклячить задницу, я реально, как наяву, представляю наш секс. Отпадно, лучше, чем порнуха. Бедная, бедная Кристина. Такой девочке — она даже приносит мне самый вкусный в моей жизни лимонад, беспокоясь, как бы я не уработался, — богатого папика, чтобы любил, холил и лелеял, а не молодого мажора с вполне ясной ориентацией, несовместимой с жизнью с женщиной под одной крышей. Интересно, думаю я, возясь с замудренной конструкцией гардероба, он вообще когда-нибудь пробовал с мужиками? Нет, мотаю сам себе я головой, такие боятся самих себя, как огня. А чего бояться? Чай не двадцатый век. Тебя и за меньшее пришить могут. Или папулечка с мамулечкой не поймут? Ну да, те и наследства лишить могут. А кабриолеты, яхты и золотые пидорские браслетики сами себя не купят. — Ха, — хмыкаю я, замечая сквозь стеклянные двери, как пацан стягивает с себя белую футболку. Приятное тело, стройное, в меру подкачанное. Не будь он богатеньким Пиноккио, подумал бы, что передо мной дорогая шлюха. Жаль, что не моя. Таких я еще не трахал, хотя всегда мечтаю. А вдруг перепадет? — Прошу меня извинить, — говорит он, впервые за день обращаясь ко мне напрямую. — Мне нужно воспользоваться душем. — Это ваша яхта, — резонно замечаю я. Он улыбается, мимолетно, едва заметно, но этого достаточно, чтобы я моментально залип, и тут же хмурится: — Отвернитесь. Еле сдерживаюсь, чтобы не прыснуть со смеху, отворачиваясь. Ну, ради трех тысяч долларов можно потерпеть и не пялиться на задницы шифрующихся геев. Я всегда слышал, что тяжко признаваться и самому себе, и обществу в том, как сильно тебе не нравятся женщины, и как сильно ты любишь мужиков. Но желание-то не спрятать, желание-то не унять. Зудеть будет, и хорошо, если только жопа. Так и мозгами поплыть можно, а там одна дорога — в дурку, или в мудаки. Хотя с таким-то характером и такими деньгами он уже давно мудак. Задумавшись о причинах его ярого отрицания собственного естества, я оборачиваюсь, спотыкаясь взглядом об изящные тонкие щиколотки и узкие ступни, чуть не присвистнув. Бывают же пацаны, как бабы. И понимаю, что разглядывают уже меня. Облизывая взглядом, раздевая глазами и не смея дотронуться. Херово живется-то пацану, вон, весь изголодался, уже не стесняется. — Ты на что пялишься? — раздается неожиданно недовольный голос, и я поднимаю глаза. С каких пор мы на «ты», и с хера ли ты озвучиваешь мои мысли? — Кто еще на кого пялится? А? То ли на моем лице все написано, то ли срабатывает его собственный гей-радар, но глаза мажора расширяются, бегают по каюте в панике, а сам он, едва не спотыкаясь, пятится в отчаянной попытке развидеть, разслышать и размыслить произошедшее. Стоит мне мазнуть по нему взглядом, я все понимаю, словно фильм смотрю: и то, как он впервые, еще в средней школе поди, осознал, что встает у него на мужиков, и то, как он пытался перестать быть геем, и то, как начал экспериментировать, и то, как сдался, будучи не в силах перебороть свое воспитание, и как Кристину нашел, влюбил в себя и пользовал ее, как щит. Я усмехаюсь, в который раз за день, поднимаю ладони вверх. — Ты… — выдавливает он, бледнея и краснея, немного обиженно. Лет двадцать пять, максимум, ей богу. — Успокойтесь. Никому не скажу. — Ты… — пацан в подступающей истерике, готовой разорвать его изнутри, бросает на пол белое махровое полотенце и взлетает на верхнюю палубу в одних трусах, облепивших мокрую задницу. Я только качаю головой — все равно работу заканчиваю, еще пара деталей, и гардероб будет, как новенький. — Ты! — в третий раз раздается над ухом. Гневно, шипяще. Я поворачиваюсь, выпрямляясь во весь рост, глазища пацана, яростные, влажные, смотрят мне в подбородок. Ой, какие мы злые. Едва сдерживаюсь, чтобы не взъерошить копну светлых волос. Мне все равно, я столько детских истерик вытерпел, ему не по зубам. — Ты! Выметайся! — Не понял, — откровенно отвечаю я, все еще беззастенчиво разглядывая пацана. Хм, даже рубашку накинул, боялся, что я на него наброшусь? Чего он там себе в своей светлой головушке напридумывал, интересно? — Я еще не закончил. — Мне все равно! — кричит пацан и тащит за плечо на «пляжный клуб», где на угловом диване нежится в закатных лучах солнца Кристина. Девчонка приподнимается на локтях, щурится и тревожно спрашивает, переводя взгляд то на меня, то на своего бойфренда. Не волнуйся, детка, он просто пидор. — Эндрю! Что происходит? Его еще сильнее клинит. Я едва сдерживаюсь от ржача. Говорят, все богачи нынче к психологам ходят, а те им успокоительные пачками прописывают. Этот таблетки, что ли, свои не выпил сегодня? Злой, как мопс. Ну, что мне сделаешь, малявка? — Три тысячи долларов! Ты охуела! За такую хуйню! Выметайтесь, мы не заплатим вам ни цента! Не понял. Тут я уже хмурюсь и с места не двигаюсь. Мажорчик краснеет, бледнеет, чуть не плачет. Ну, детка, ладно, сегодня я добрый да и по жизни детей не обижаю. Только хочу сказать, что пусть платит мне две тысячи, раз работа недоделана, в уме прикидывая, что все равно кое-как хватит закрыть долги в этом месяце, как он кричит, толкая в грудь: — Выметайтесь! — Эндрю! — приподнимается в попытке успокоить пацана Кристина, но тут он отпрыгивает от меня и ныряет обратно вглубь палубы, чтобы через мгновение появиться с ящиком инструментов, едва удерживая несколько десятков килограмм обеими руками. — Эндрю! Прек... Но поздно — кое-как изловчившись, он швыряет ящик за борт. Я замираю. Сука… Мои единственные инструменты. Да их там на несколько тысяч… я отмер мгновенно. И если бы не несколько крепких рук, вмиг скрутивших меня поперек груди, видит Бог, я бы свернул пацану шею и сел в тюрягу. Кристина визжит, скорее от стыда, чем от страха, прикрывая рот руками, пацан смеется, громко, выдавливая из себя хохот. Ему не смешно, ему страшно. Ну, бойся, гнида, я тебе хребет переломаю, а потом ртом своим заставлю инструменты по всему дну собирать, понял? Дергаюсь вперед, он шарахается в сторону, замолкая. Боишься? Бойся, сука! — За борт его! За борт! — неожиданно озаряется счастливой догадкой его лицо. Кто-то подхватывает меня под ноги, да так ловко, что я даже не сразу осознаю, что пялюсь в задернутое тучами небо. А в следующее мгновение ощущаю ледяную воду залива, каким-то образом посчитав в уме, что новые инструменты обойдутся мне ровно в те самые три тысячи долларов.