За бортом!

— Знакомьтесь, Эндрю, это ваш муж — Грег Нортон. Руку на отсечение даю, что мой угрюмый вид вкупе с засаленной рубахой и потертой кожанкой заставил его плечи выпрямиться, а очко — поджаться. Правильно, сука, бойся и не забудь сказать «спасибо», потому что я отходчивый отец-одиночка, иначе лежал бы сейчас в братской могилке. — Я — гей? — выплевывает он с какой-то брезгливостью, а я думаю лишь о том, чего лишился по вине этой бляди и чего еще могу. — Гей, — киваю. — Не верю, — делает шаг назад, мямлит, словно школьник, и неожиданно беззащитно улыбается. Мило, конечно, но меня не разжалобишь. — Документы я предоставил. Все подписал. Поехали, дети ждут. — Что… Какие… дети? — улыбка исчезает так же неожиданно, он вновь пятится назад, оседает в кресло, хватаясь за свой спутанный светлый веник на башке. — Я тебя не помню! И я не могу быть геем! В этой истории, сладенький, только одна правда — ты блядь, охочая до крепких членов в своей тугой, явно никем пока еще не тронутой дырке. Остальное, да, придумал. Грешен, каюсь. Но свидимся в Аду, там и сочтемся. Нам, пидорасам, Иисус руки не подаст. — Дорогой, ты разбиваешь мне сердце, — стараюсь выжать из себя хоть какую-то толику ласки, даже на помощь все самые светлые моменты с женой призываю, прокручиваю в голове, словно кинопленку, но, судя по реакции пацана, который дергается, будто от плети, получается херово. Его колбасит. Охуенное зрелище. Я довольно и предвкушающе улыбаюсь, хотя понимаю, что улыбка похожа скорее на голодный оскал. О, да, я голоден, детка. Ты, сука, просто не представляешь, как. И жажду мою утолит только твоя кровь. — Поехали. А, точно... переоденься. Красть казенное имущество мы не будем. После четырех дней в больничке на этих помойных харчах он больше не выглядит сияющей соской: взгляд побитой собаки, впалые щеки, воронье гнездо на голове — ночка в заливе смыла с него всю штукатурку, и под ней оказалась посредственная мазня. Правда, все равно миленькая, немного бабская. Я, когда сюда ехал, рассуждал в такой последовательности: убить – врезать – трахнуть. Сейчас желание его нагнуть резко взлетает на второе место, но я свои примитивно-животные инстинкты в узде держать умею. — Поехали, — повторяю с нажимом и протягиваю пакет с одеждой. София у своего каблука попросила, тот отказать, конечно, ей не посмел. — Можно… мне… пару минут? Ну… Чтобы я… — У меня работа, — отсекаю. Надо бы убраться отсюда поскорее, ведь благодаря тебе, гнида мажористая, у меня столько проблем, все и не упомнишь. — Ты и без того мне неприятностей доставил. Детей перепугал. Я тебе говорил — не бухай на пляже в одиночестве? Док, он употреблял, пока был тут? Врач ошарашенно смотрит на меня и удивленно шепчет: — Он — алкоголик? — Я не алкоголик! — вскидывается сразу же дрянь, но я несильным толчком ладони в грудь заставляю сесть его обратно. — Да, употреблял, — делаю скорбную морду. — Был в завязке полгода. Но неделю назад сорвался. — Вероятно, — говорит врач, серьезно кивая на мое откровение, — это последствия потери памяти. Привычка не выработается, если снова не начать употреблять. Здесь алкоголь под запретом, мы проверяем ежедневно мочу. Он не пил, мистер Нортон. — Это замечательная новость… — стараюсь изобразить облегчение, тяжело вздыхаю и даже пытаюсь выдавить из себя слезу, но давиться она не хочет. — Понимаю, понимаю. Эта болезнь… — Может, вы выйдете? — неожиданно прерывает наш разговор громкий голос пацана. — Ты меня стесняешься? — от этих слов он весь съеживается, и я едва давлю в себе улыбку. — Док, спасибо. Мы теперь сами. — Жду вас в коридоре, мистер Нортон. — Спасибо за все, — рукопожатие выходит искренним и крепким. Мне почти совестно, но тут взгляд натыкается на худые блядские ноги, и меня прошибает током от лопаток до члена. Чего у этого ублюдка не отнять, так это дьявольской привлекательности, гипнотизирующей и парализующей. — Отвернись, — выдыхает ровно так же, как и тогда, на яхте, но теперь в голосе сквозит неуверенностью и даже мольбой. На бледной коже выступает румянец, на длиннющих ресницах в косом свете солнечных лучей — капли едва сдерживаемых слез. Ты у нас плакса, что ли? Я усмехаюсь жалкой попытке спрятаться за кушеткой этой одноместной палаты. Так всех заебал, что аж в левое крыло сослали, к душевнобольным. Я чуть на стойке регистрации не оборжался, когда услышал, но образ испереживавшегося по своему мужу пидора портить было ни к чему. — Одевайся, давай, дорогой, — складываю руки на груди, стираю движением губ улыбку. — Быстрее своими копытами передвигай. Повторяю: у меня работа. Пацан жмется, фыркает, но ускоряется. То-то и оно. От осознания, что этот гондон, доверчивый и несчастный, ненужный даже своей невесте, вдруг полностью мой, становится веселее. Ты у меня, сука, каждый ебаный цент отработаешь. Жаль, не задницей.

***

Когда-то мне казалось, что спокойная жизнь закончилась со смертью моей жены, теперь же мне кажется, что я, как какой-то ебучий феникс, заново родился в момент падения в ледяную воду залива. Столь расширенного пакета эмоций, а-ля «все включено», я давно не испытывал, можно сказать, за несколько лет половину забыл, а сейчас заново в себе открывал, как сказал бы Боб, «гейскую чувственность». Понятия не имею, относится ли желание открутить голову тому, кто меня киданул на бабло, к «гейской чувственности», но в те три дня я ничего другого не хотел. Не спасла даже поездка в Харлинг, где уже знакомая шлюха попыталась вытеснить из памяти эти сорок дюймов совершенства в чистейшем виде, по совместительству великолепные длиннющие ноги ублюдочного пацана. На какой-то момент, когда я доебывал ее на полу, свалившись с кровати, видения прекратились, но стоило снять ее со своего члена, как гребанный Эндрю Голд вставал перед глазами. И его ямочки на пояснице, и его узкие щиколотки, и испуганные глаза-прожекторы. В моих снах я мстил именно так, как того хотел: швырял мордой в пол, сжимая до белых полос шею на загривке, и рвал до крови тугую дырку. Правда, в фантазиях пацану всегда это нравилось. Даже в ебаных снах это было какой-то хитровыдуманной игрой, балансирующей на грани безумного наслаждения и острой боли. Просыпался я обычно со стояком и вызверившейся в груди злостью. На себя, на жизнь, на пацана. Иногда даже на жену. За то, что заболела, оставила меня одного. И когда казалось, что хуже просто быть не может, ну, просто уже некуда, я и без того на дне, мне напомнили, что пределов в этой вселенной не существует. — Папа, что это?! — София в то утро бросила передо мной конверт и чуть не зарыдала, хоть привычки ронять слезы передо мной после похорон матери не имела, как бы больно ей кто ни делал. — Сука блядская… — Папа выругался! Папа ругается! — Клади монетку! — Монетку в свинку! — Заткнулись сейчас же! — рявкнула тогда София, и близнецы, веселящиеся перед телевизором на ковре, тут же притихли, виновато уставившись на свои потрепанные игрушечные джипы военного образца. — Пап, что это? Это же неправда? Пап? — Конечно, неправда. «Конечно, справимся», — сказал я тогда жене в полупустом холле онкологического центра, и она доверительно прижалась ко мне всем телом, хотя знала, что это ложь. София была во многом похожа на нее, даже в этом. — Я найду деньги. Обещаю, — и она прижалась ко мне крепче. Конечно, на Эндрю Голда уже не стояло. После повестки о просрочке платежа по залогу единственное, что я в него захотел всунуть, был ебаный осиновый кол, потому что этот мелкий пидорский мажор был никем иным, как гребаным кровопийцей. Он бы обеднел от этих трех тысяч долларов? Вот, блядь, до такой степени, что яхту было бы нечем заправлять до Нью-Йорка? Серьезно, вашу мать? Я, блядь, за Трампа осенью проголосую. Пускай хоть Звезду Смерти строит, мне поебать. Он бы меня за борт не выкинул. Пришил бы — да. За борт — никогда. Потому что Трамп был мужиком, а не сопливой истеричной бабой, как Эндрю Голд. Где искать деньги, я не представлял. Нужна была хотя бы тысяча — погасить просрочку и попросить перерасчет. Кредит мне дать не могли, я истратил максимальное количество возможных залогов на дом. Под бизнес денег тоже не дадут, потому что не дотягивал по обороту в год, да и помощь малым предпринимателям порезали еще зимой. С заказами тоже хуета, так как у кого мог, у того уже оплату потребовал вперед, остальные брали на принцип. На кредитке — ноль, у друзей тоже перекати-поле, мне ли не знать. София утром принесла разбитую свинку-копилку, несмотря на дикий рев близнецов, которым я обещал из нее по велосипеду. И хоть меня вполне предсказуемо прокляли, возненавидели и поколотили, пообещав никогда-никогда не простить, на счету был каждый бакс. Чарли принес после школы еще пятьдесят, сказал, что занял у друзей, и я подыграл. София заверила, что с ней в забегаловке расплатятся через два дня за полный месяц, мол, вошли в положение, потому что она отличный работник. По итогу к вечеру я наскреб триста баксов, держа в уме еще двести за подработку дочери. Это было хоть что-то. Не совсем беспросветный пиздец. И я с чистой совестью уселся на диван с холодным пивом, включив телевизор. Необходимо было отвлечься. Так говорил мне доктор перед смертью жены: «Не зацикливайся на проблеме, иначе не вылезешь». — Да еб твою мать! — рыкнул я, увидев очередной репортаж про потерю памяти Эндрю Голда. Карма, сука, чувак, существует, я понял, и в любой другой ситуации я бы позлорадствовал и даже бы подрочил на твою фотку в больничном халате, но настроения не было от слова совсем. — Поэтому… пошел нахуй… — А кто это был? — спросила София, садясь рядом с пакетом дешманского попкорна, от которого воняло рыбой. — Тот самый? — Ага. — Пидорас, — зло процедила она. — Жаль свинки нет, а то бы заставил тебя кинуть туда пару центов, — я потянулся в пакет, но она легонько шлепнула меня по ладони. — Эй! Дай! — Переключи, — кивнула она в телевизор. — Хочу посмотреть, что за идиот. Врагов надо знать в лицо. — Точно, — подхватил Чарли, устраиваясь с ней рядом. Близнецы меня игнорировали до сих пор и все свободное время проводили на втором этаже. Надо было с ними помириться, однако душевных сил на разговор я в себе не находил. Не сегодня. Можно же побыть хоть каплю эгоистом? Небеса же не разверзнутся, и Иисус не испепелит меня молнией? — Он в твоем вкусе, — София задумчиво прикусила нижнюю губу. — Ага. На бабу похож, — проговорил Чарли. — Так, понятно, — я потянулся за пультом, но тут София фыркнула: — И браслеты у него настоящие. Десять тысяч баксов такие стоят, а нам, сукин сын, три косаря зажал. — Мудак, — Чарли кивнул. Это была плохая идея. Но на что не пойдет загнанный в угол человек? — Вы еще фотошопом пользуетесь? Не надо врать, — поднял я палец вверх, — я видел поддельные доки. Мне нужна ваша помощь. Если все получится, мы и мудака проучим, и деньги вернем. Согласны?

***

Откровенно пялюсь на босые ноги пацана. Он мнется на пороге палаты, неверующе хлопает своими огромными синими глазами по сторонам в надежде на помощь. Не пройдет, сладкий, ты их так заебал за эти пару дней, что они готовы тебя кому угодно на руки сбагрить, не особо заботясь о подлинности документов. — Ну? Пошли? — киваю я в сторону выхода. — А… но… — он краснеет и облизывает свои пухлые блядские губы. — Ну… А обувь? — В пикапе найду что-нибудь, — вру безбожно, но я и до этого особо в райские кущи не стремился. Он шлепает босыми пятками по холодному кафелю, пытается храбриться, но опущенные плечи, дрожащие длинные ресницы, выдают внутреннюю истерику. К слову, я бы тоже обосрался, приди за мной мужик и расскажи мне, какой я любитель чужих членов и как кончаю без рук. У пикапа он чувствует себя неуютно, разглядывает каждую деталь. Да не вспомнишь ты ничего, потому что действительно видишь все впервые. — Живо залез в машину, — цежу я сквозь зубы. В глазах пацана опасливо сверкает буря, но, благо, в этой светлой голове есть капля чувства самосохранения — он безропотно залезает на пассажирское сидение и интересуется: — А ботинки? — Так доедешь, — кидаю я и, чтобы не болтал, выкручиваю на максимум колонки радио. Он жмурится от басов, фыркает и отворачивается к окну. Кто-то скажет, что так себя любящие мужья, в особенности пидоры, не ведут, но я выдумал идеальную легенду. Мы — официальная парочка прожженных геюг. Мой партнер, как отвечающий за весь пиздец в наших отношениях, любитель дешевого алкоголя, разноцветных таблеток и крепких членов. Я устал от его вечных измен, и в тот поистине трагичный вечер мы крупно поссорились. Преисполненный гневом и обидой, он ушел на пляж, сказал, ему надо подумать о нашем совместном будущем. Звучало, как хрестоматийный нетфликсовый сценарий, но именно такими нас и видят. Почему бы хоть раз этим не воспользоваться?