За бортом!

Наверное, так чувствует себя любой человек, возвращающийся в давно позабытый дом детства: ностальгия, смешанная с разочарованием. И на месте пустыря вырос огромный торговый центр, и парк через дорогу облагородили модными экологичными скамейками, и соседи теперь ответственно сортируют мусор — кажется, все поменялось до неузнаваемости, но тем не менее осталось прежним. Мы едем в аэропорт на дорогущей тачке, больше похожей на лайнер, я одет в дорогущий костюм и дорогущую рубашку, но долгожданного умиротворения ничего из этого так и не приносит. Если бы не сломанная рука, спокойно висящая в бандаже, я все последние месяцы списал бы на дикий коматозный сон. На очень дикий, на очень коматозный и нихрена не дорогущий. — Все точно хорошо? — спрашивает Кристина в который раз, глядя на меня исподлобья скорбными глазами. Я знаю, чего ей больше всего на свете хочется спросить. «Эндрю, что это было? Кто эти люди, что напали на тебя в туалете? Почему шестилетки бросились за нашей машиной, вопя и рыдая? Почему тот слесарь так на тебя смотрел? Что вообще произошло, пока мы не виделись? Почему ты не звонил? Почему не написал?». Но она молчит. Ходит вокруг да около, но молчит. — Точно, — наконец отвечаю я и отворачиваюсь к окну. — Точно? — Кристина не унимается. Знаю, что ее переживания — настоящие, совершенно неподдельные, и лишь эта откровенность не дает мне сорвать на ней накопившийся всего за день стресс. Устало усмехаюсь и киваю: — Точно. Кристина все равно недоверчиво поджимает губы и фыркает. — Ладно, — вздыхает она. — Я дала показания, думаю, нам даже не понадобится присутствовать на слушании. Если что — отправим твоего адвоката в качестве представителя… Эндрю, ты слушаешь? Конечно, нет. — Конечно, да, — запоздало отвечаю я и вновь слышу, как тяжко она вздыхает, словно на ее плечах лежат все тягости мироздания. — Что? Кристина закатывает глаза: — Ничего, просто ты… просто ты, — вижу, что решилась идти ва-банк, — такой с больницы. И не надо, — поднимает вверх руку, пресекая мое возмущение, — заливать мне про сотрясение мозга и перелом руки. Я вижу, что тебе больно, но ты… ты… просто в своем мире. И будто бы совершенно другой. Эндрю, расскажи, а? Что произошло? Где ты был? Конечно, другой. Еще с утра был в полной уверенности, что я ебливый гей, который довел мужа до крайности, потерял память, а потом вновь по кускам собрал свою семью, а сейчас я — никто иной, как Эндрю Голд. Американские горки, не каждый бы вытерпел. Ее ладони, бархатные и теплые, накрывают мои, а глаза пытаются залезть в душу. Кристина знает меня лучше всех на свете, от нее невозможно что-либо утаить: ни секрет, ни плохое настроение. Вернее, знала… Грег-то изучил меня похлеще любого андролога, вдоль и поперек, внутри и снаружи. Невольно усмехаюсь прозе жизни: всю молодость от своей голубизны бегал и открещивался, чтобы в итоге словить анальный оргазм на члене человека, не отличающего йену от юаня. — Ты чего? — Кристина мгновенно цепляется за возможность раскрутить меня на откровения. — Ничего, все хорошо. Расскажу, когда будет время. — Мы летим целых четыре часа, — парирует она с улыбкой. — Можешь мне все рассказать в самолете. — Мне покой нужен, — аккуратно вырываю руки из ее цепких длинных пальцев. — Можешь лечь, как на приеме психотерапевта… — Кристина играет бровями. — Ну? Эндрю, пожалуйста, расскажи. Мне — можно. Да, ей действительно можно, ведь она не донесет отцу. — Потом… — как много смыслов в этом слове, но важен лишь один, тот, что является синонимом к «никогда». — Эндрю. Если подумать, Грег меня практически по имени не называл. «Эй», «ты», «дорогой», «красотуля», «сладкий» — пожалуйста, но не «Эндрю». Неужели, он действительно так сильно меня ненавидит? А я... Нет, все в прошлом. — Кристина. — Ладно, — наконец, сдается она, отпрянув. — Впереди полет. Там-то ты от меня никуда не денешься. Чего Кристине не занимать, так это женского очарования. Улыбается она — улыбается любой. Ну, наверное, кроме моего отца, но в принципе, на него редко действует что-то помимо его собственной воли. Повестись на сверкающие нежные глаза, тонкую шейку и милые ямочки на щеках — он, что, дурак? К красивым женщинам отец слабости не питал, захотел — трахнул, не захотел — не трахнул. А к умным относился с легким пренебрежением — по его мнению, они всегда мнили о себе больше, чем следовало. Впрочем, не знаю, считается ли это сексизмом, но за всю свою жизнь я не видел ни одной дамы, способной разговаривать с отцом на равных. Да что там дамы. Пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать мужчин, чье мнение его интересует. Я в их число, как известно, не вхожу. — А алкоголь можно? — если нажрусь, это давящее чувство безысходности исчезнет? — Ты чем меня слушал? — возмущается Кристина и рявкает, словно служивый малинуа на цепи. — Нельзя! М-да, даже не нажраться. — А ксанакс есть? — Решил наркоманом заделаться? — Это просто успокоительное… — Конечно, — она кладет ногу на ногу, не отрываясь от смартфона. — «Просто успокоительное». — Одни запреты вокруг… — Во благо тебе, — улыбается Кристина и вглядывается в окно, чувствуя, как плавно тормозит машина. — О, подъехали? Надо же! Привыкла к Нью-Йоркским пробкам… Вылезешь или помочь? — Ноги мне не ломали, — едко отзываюсь я. — Без резких движений, — а она все продолжает меня наставлять. Хотя что с нее взять? Переживает. — Да-да. На трапе меня приветствует знакомое улыбающееся для проформы лицо. Я киваю ему в ответ, чисто механически, даже не задумываясь о том, что когда-то вообще редко обращал внимание на присутствие подле себя обслуги, и это самое лицо смешно вытягивается в удивлении. Наверное, думает, что я от наркоза еще не отошел. — Подобрала на помойке уличного кота. Видишь, побила его жизнь, правда? — шутит Кристина стюардессе с приклеенной улыбкой, усаживаясь в кресло и движением ноги сбрасывая с себя атласные туфли. На миг улыбка перестает быть ненастоящей, и девчонка в синей форме, обтягивающей все те места, которые необходимо обтягивать по протоколу, искренне хихикает. Как я и говорил, чертово женское очарование. Универсальное, в отличие от мужского. — Не на помойке, — решаю присоединиться к их веселью. — А в туалете. — Торгового центра, — тут же поправляется Кристина. — Принеси мне розе, любое, главное, что розе. — Могла бы при мне и не пить. — Силу воли твою тренирую, — и подтягивает под себя раскрасневшиеся от неудобной обуви ступни, устраиваясь в позе лотоса. — Ну? — Что за «ну»? Мы даже не взлетели. — Я не думаю, что твой рассказ займет десять минут. Лететь нам три сорок пять, может, уже начнешь? Куда ты, блядь, пропал с яхты и что делал эти несколько месяцев? Вздыхаю обреченнее, чем планировал.

***

— Чего?! — в руках Кристины пятый опустошенный бокал аж трещит. Еще немного, и он превратится в мелкую алмазную пыль. — Ты совсем долбоеб?! Надо на него было не просто в суд подать, а еще и детей у него отнять! Ты понимаешь, что он с тобой сделал?! Это изнасилование! Поджимаю губы. — Насилие — когда не обоюдно… — Насилие — когда ты вводишь в заблуждение потерявшего память человека, говоря ему, что вы женаты, а потом склоняешь к сексу. Это, по-твоему, норма? Ты точно в порядке? Потому что мы прилетим, и я тебя по больницам затаскаю, у тебя в голове что-то повредилось, если для тебя это — норма! Она тарахтит без умолку уже второй час подряд, перебить ее практически невозможно. — Кристина, послушай… — Нет! Это ты послушай! Этот ублюдок тебя обманул! Три месяца ты жил у него и батрачил в доме! Ты смотрел за чужими детьми, переживал за них… А он что? Может, он тебе заплатил? Я бы поняла, если бы он просто заставил тебя на него работать. Ну, на стройке. Сбить спесь и все такое. Все можно понять, честно, — она кладет руку на свою грудь, на сердце. — Это хотя бы выглядит, как реальная месть. Пошло бы даже в какой-то мере тебе на пользу. И ты был неправ, выкинув его за борт вместе с инструментами… Но он… он же просто глумился над тобой! Обращался с тобой еще хуже, чем с собакой! Потому что, повторяю, собак не ебут. Аргумент был бы железобетонным, если бы не одно «но». — Не было насилия… — шепчу я практически одними губами. — Не было? — Кристина смотрит на меня, как клинического дурачка. — Не было? Повтори, пожалуйста, я не расслышала. Не было, блядь?! Он тебе сказал, что ты его муж… как ты это не поймешь? Это стокгольмский синдром? Ты вот с ним переспал бы, если бы он тебе про семью херню эту не заливал?! — Переспал… Этого ответа она никак не ожидала, поэтому сейчас беспомощно открывает-закрывает рот, не в силах вымолвить ни слова. Удачный момент, чтобы наконец ее утихомирить: — Да. Переспал бы. В этом вся и проблема. С самого первого взгляда, еще с гребанной яхты, мне он понравился… Кристина недоверчиво хмурит брови. — И поэтому ты выкинул его за борт? — Он понял… — Что понял? — вновь заводится она. — Понял, что я — гей. Понял с первого взгляда. И я понял, что он гей. И мы оба стояли, пялились друг на друга, а потом я запаниковал. — Когда паникуют, то кричат, а не выбрасывают людей за борт! У Кристины чувство справедливости выкручено на максимум. Если кто-то в чем-то виноват, она не упустит шанса ткнуть его в это мордой даже спустя годы. И ладно бы сама в чем-то замарана была, так нет, почти святая. — Я уже извинился… — Перед кем это? — Перед собой. И перед ним, еще в больнице, — смотрю, как она щурит глаза, с недоверием оглядывая меня с ног до головы. — Попросил прощения — ушел. — Эндрю… как ты не поймешь?! Это насилие! — Можно, я сам буду решать, что насилие, а что нет? — Ты не объективен! — чуть не воет Кристина, пряча лицо в ладонях. — Пойми же! И хоть она меня младше, как-то еще с университета повелось, что она во всем меня поучает. Сначала я никогда ей не верил, мало ли что болтает девчонка из гетто на полной стипендии, но стоило ее предостережениям сбыться пару раз, как волей-неволей пришлось прислушиваться. Магическим образом Кристина практически всегда выходила правой. «Практически» здесь важное слово, ведь никто не может предсказать все с точностью до секунды, до чувства, до движения головы. Конечно, Кристина знала о жизни больше, чем я, потому что всегда сопротивлялась окружающим обстоятельствам. Не будь в ней этого стержня, она бы стала парикмахером или продавщицей в магазине напротив родительского дома, потому что ее мать была парикмахером, а бабушка — продавщицей. Система никогда не дала бы ей подняться, не имей Кристина воли к лучшей жизни. И все же она тоже может ошибаться. — Я объективен. Он мне нравился… с самой первой секунды. Я его хотел. Тоже с самой первой секунды. И там… ты можешь говорить о чем угодно, что это обман, что он дегенерат, но… там… я был свободен. — Ты сошел с ума, — хлопает она себя по лбу. — Я сходил с ума двадцать с хером лет! — Это было не по-настоящему! — Да, но чувства-то настоящие! Это ты понимаешь? — Господи, Эндрю, не беси меня… — В смысле «не бесить тебя»? — настает мой черед возмущаться. — В смысле? Тебе противно, что я гей? — Нет, конечно! — А что тогда? — Эндрю, это было… — Я сам решу, что это было. Видеть его не хочу, но в то же время так сильно хочется, ты просто не представляешь! — она смотрит на меня удивленно, понимая, что стремительно разматывающуюся пружину откровения уже ничто не в силах остановить. — И я признался тебе, моему единственному другу, моему лучшему другу, что мне было радостно там, понимаешь? Мне нравилась эта жизнь! Не в плане, что я страсть, как любил плесень, пыль и гребанных тараканов! Нет, блядь! Но мне нравилось, что я в час ночи мог припереться в зассаный и заблеваный бар, где работает одна только лампочка, зная, что меня никто не тронет. Почему? Потому что там Грег. Мне нравилось знать, что у меня есть человек, которому я… которому, как я думаю, я нравился. Таким, какой я есть! Мне не надо было скрывать, что я люблю, когда меня долбят в жопу. Мне не надо было сидеть на совещаниях директоров и думать о том, как сохранить активы. Я не хочу заниматься финансовой деятельностью! Я не хочу заниматься компаниями отца! Меня тошнит от матери, меня тошнит от отца, меня тошнит от всего, что с ними связано! Я хочу, блядь, работать сраным официантом и не видеть ни их, ни кого-либо еще! Ясно? Ты меня теперь понимаешь?! Чего во взгляде Кристины больше, понимания, отчаяния или жалости, я не знаю. Сглотнув вязкую слюну и по-ребячески всхлипнув, как делал еще в школе, глотая нанесенные одноклассниками обиды, отворачиваюсь к иллюминатору. — Эндрю… — наконец произносит она, и я чувствую ее теплую руку на колене. — Эндрю… давай, ты сходишь к психотерапевту? Пару сеансов… тебе станет легче, я обещаю. Прости меня, ладно?... Наверное, я слишком истощен, чтобы возражать. Мозгоправ мне действительно не помешает. Иначе я точно сорвусь и полечу обратно в эту собачью конуру, а так, может быть, удастся забыть. Не сразу, конечно, но удастся. Время, как известно, и не такое лечит.

***

Две недели прошло или три — не знаю, следить за течением дней, похожих друг на друга, как однояйцевые близнецы, не получается. Бросаюсь с головой в заказы, выныриваю под вечер, а ночью только и делаю, что пересматриваю, как во времена прыщавого пубертата, видосы на телефоне, в которых Голд извивается на моем члене и стонет так, что аж уши закладывает. Ни София с Чарли, ни тем более близнецы со мной не разговаривают. Вместо голодовки объявили молчанку. Пытался пару раз с ними поговорить, закончилось все ором и истерикой. Больше не пытаюсь, а то еще тарелки полетят с подушками, у нас и без того денег мало, чтобы еще и сервиз обновлять. Вот останься Голд, пойди он на работу, купили бы набор посуды… — Тц! — злобно взбиваю подушку одним кулаком и переворачиваюсь на бок. Я практически не сплю. Не помогает ни теплое молоко, выпитое литрами, ни изнурительная работа под палящим солнцем. Иногда хочется проснуться и оказаться в прошлом. Правда, теперь уже не в том, где заливисто хохочет на кухне Элли, а в том, где в подушку сопит пацан. Можно ли считать это предательством жены? Умри я, беспокоился бы с того света, что она так быстро отыскала хахаля? Наверное, ревновал бы. Преследовал бы счастливую парочку, обернувшись привидением, измотал бы им нервы, заставил бы переселиться и сычом сидел бы в одиночестве в полупустом, заброшенном доме, ведь кто такую рохлю, перезаложенную десять раз, купит? Впрочем, думаю, что я был бы счастлив за нее. Страдания любимого человека вряд ли можно выдержать. Предательство, не предательство, а пацана реально не хватает. Словно одной руки лишился. Вон, София мне завтраки не готовит, приходится самому и тосты поджаривать, и омлет варганить, и кофе наливать. А ужин? Ни крошки не оставляют. Про обед вообще молчу, про перекусы тем более. Дом пылью зарос, я-то к чистоте, как в гребанных сериалах про медиков, привык, а теперь рисовать можно по комодам. Детям хоть бы хны. Только в своих комнатах демонстративно убираются, фыркают и шипят, как гремучие змеи. Единственное радует, что близнецов есть с кем оставить — каблук Софии ляпнул, мол, его мать готова присмотреть за ними, я и согласился. А что? Я разве похож на идиота, кто от бесплатной няньки откажется? Вот Голд… Да блядь! Голд то, Голд се! Как плаксивая бабенка! Со злости на себя, тщательно замаскированной под злость на Голда, который возьми да и вспомни, что он мажор гребаный с пачками папочкиных денег в карманах, пинаю в который раз ни в чем не повинную подушку и рывком сажусь на кровати, запуская пальцы в жесткие немытые волосы. О, я не сплю, не разговариваю с детьми, а теперь еще и помыться забываю. Охуенно просто! Что я раньше делал, когда меня изнутри съедал стыд? Или что это, блядь, за чувство, я не мозгоправ ебаный… Ну, думай, Грег, думай. Как ты жил до ебливого мажора? Ты же жил! Все же было хорошо. Да, ездил на выходных к Элли, да, ностальгировал по утраченному прошлому, но жил же! Харлинг! Точно! Пара баксов на шлюх всегда найдется, а крепкая тугая задница излечит от всех душевных ран. Помыться бы только… Кидаю короткий взгляд на часы. Полдвенадцатого. Если в полночь стартану, буду там где-то часа в два, если гнать никуда не буду и пожрать остановлюсь, а то, как у мисс Стейтон на жрачке плесень еще в сибирскую язву или в черную чуму не мутировала, я понятия не имею. Уже в душе, опаляемый жгучей ненавистью, намыленный во всех срамных местах, подумал о том, почему я тогда, в больнице, даже остановить его не смог. Никогда раньше за собой не замечал трусости, а в то мгновение мучительно, почти до слез, покраснел, стоило ему подойти вплотную и тихо спросить: «Весело было?». Даже ничего едкого в голову сразу не пришло. Лишь когда ехал домой, а близнецы устраивали концерт на заднем сидении, подумал, что надо было и так, и эдак ввернуть. Про инструменты напомнить, про яхту, про то, как мяукал и орал с моим членом в жопе, про то, как мне любил отсасывать... И почему мысля всегда приходит опосля? Что-то на первом этаже грохочет, и София коротко, испуганно, как мне кажется, взвизгивает. Вылетаю из душа в одном полотенце, потому что дети — это дети, я за них в ответе, даже если они и занозы в заднице. — Что случилось? — шлепаю по лестнице вниз голыми мокрыми пятками и тут же замираю, встречаясь с испуганными мордашками. Подозрительно, что все четверо не спят. Значить, быть беде. — Вам в школу завтра не надо? Сидящая на диване в окружении братьев София на мой вопрос лишь фыркает и утыкается глазами в экран ноутбука. — Я к вам обращаюсь! Але! Даже Шон с Роном не реагируют, только теснее прижимаются к Чарли, не особо раньше замеченному в нежности к младшим. А тут, посмотрите, райская идиллия! — Эй! И снова — ноль реакции. Не выдерживаю настолько, что вмиг оказываюсь рядом с ними, скучковавшимися на пятачке дивана, и вырываю из рук не ожидавшей такого поворота Софии ноутбук. — Отдай! — вопит она, подскакивая следом. — Сядь! — все-таки мой собственный авторитет никуда не исчез, раз она моментально замирает под моим немигающим взглядом. — Отдай! — упрямо шипит аки змея. Но они тут все этому приемчику научились, уже не напугают. Меня больше комп интересует, порнуху, что ли, смотрят? — Что это? А на экране красуется аляповатая плашка: «Подтверждено бронирование билетов, пять пассажиров, рейс до Нью-Йорка». — Это что? — вновь повторяю я, уже сам догадываясь, едва на крик не срываясь. — Куда вы собрались? — К нему! — у Софии из глаз разве только искры не летят. — К кому, к нему? К Голду, что ли? Фантазеры, — захлопываю крышку ноутбука. — Нужны вы ему. — Это ты ему не нужен! — взрывается Чарли, вслед за сестрой подскакивая на ноги. — А с нами он еще не попрощался! — Никуда вы не поедете, ясно? Совсем рехнулись, «Один дома» пересмотрели, что ли? — Поедем! — гнет свою линию София и тут же отзеркаливает, гримасничая. — Ясно? Был бы я сторонником насилия, заехал бы каждому раз двести ремнем по жопе, а после под домашний арест посадил бы. Вмиг эту хуйню романтическую из головы выкинули бы! — Никуда. Вы. Не. Поедете. Точка! Разговор окончен! Чарли от злости бледнеет и кидается на меня разъяренным котом, готовым выцарапать глаза. Мал еще, чтобы со мной тягаться, поэтому от одной оплеухи оседает обратно на диван, глядя на меня волком. — Ненавижу тебя! — выплевывает он, хмурясь еще сильнее. Явная обида, недовольство, сдерживаемая злоба — все в его глазах и голосе смешалось. — Ненавидь сколько влезет, — снисходительно отмахиваюсь я. Перебесятся, просто возраст такой. — Но к нему никто из вас не поедет. И, видя, как все понемногу начинают успокаиваться, хочу разразиться речью, что никому мы не нужны, кроме друг друга, как Рон выпаливает: — Он женится! Наверное, мое удивленное лицо кажется детям до ужаса глупым, и София первой едко смеется сквозь плотно сжатые зубы: — Ага! — торжествующе хлопает в ладоши. — Не ожидал? С детьми попроще, они же не Голд, поэтому ответ придумываю сразу: — На бабе? — На Кристине Блейк! — Шон смотрит на меня исподлобья. Значит, выходить из шкафа, или как это теперь модно называть, он не собирается. С другой стороны, миру не обязательно знать, что Эндрю Голд — кристально чистый геюга, мир может и без этой информации спокойно существовать. — Совет да любовь, — передергиваю плечами, будто от холода, а сам сжимаю руки в кулаки, играя зарозовевшими желваками скул. — Он вам приглашение выслал? — Мы поедем и отговорим его! Вроде уже пятнадцать, даже бойфренд имеется, а наивная простота — цент и то замудреннее. — Да вас вышвырнут оттуда, — малодушно бью по самому больному. Ничего, раньше поймут, что никому, кроме меня не нужны, раньше придут в себя, и раньше наступит пресловутое «по-прежнему». — И кто вам денег-то дал? Снова украли? Чарли аж в белый лист превращается: — Марко дал! — Марко? — пиздец, отовсюду ножи в спину летят. Сначала от друга, который каждый день наседает на совесть, потом от детей, а теперь еще и от последних оставшихся в живых родственников жены. Кто следующий, блядь? Мегги? — Вот с ним и живите, раз у него деньги на такую хуйню просите. Не нужны мы Голду, как вы это не поймете? Да и что такого в нем было? Вы о маме-то подумали? Легко же вы… — осекаюсь, потому что низко. Сам их не лучше. Но София лишь кривит рот: — А ты хоть что-то о нас знаешь? О, как заговорила. Я складываю руки на груди, показывая всем видом, как внимательно буду слушать. Немного, правда, начинаю подмерзать, потому что стою в одном полотенце, намотанном на бедра. Ну-ка, какие она сейчас откровения мне соткровенничает? — Ты знаешь, что он Чарли помог математику подтянуть? Он теперь лучший ученик в классе! А у меня впервые появилось свободное время! Я гулять начала с подругами и парнем! А близнецы? Да они такими спокойными когда были в последний раз? Года три назад, когда говорить толком не могли по-нормальному? А? А ты? Ты себя в зеркало видел? Ты похудел и эти круги под глазами… Самому не стыдно? Нас обвиняешь, а сам? Даже его не остановил! — А что я должен был сказать? — удивленно приподнимаю брови. — Что любишь его и хочешь, чтобы он остался с нами! — выкрикивает София так громко, что аж уши на мгновение закладывает. Люблю? Кого? Голда? Я? Эта шальная мысль настолько ущербна, что не выдерживаю и начинаю дико хохотать, чем пугаю детей до мурашей. — Не, София, — наконец, отсмеявшись, вытираю редкие проступившие слезы. — Мне было хорошо с ним, не стану отрицать. Но я его не люблю. Я бы еще смог полюбить того, кто потерял память, но тот человек… в палате… А чего это я? Может быть вы, — смотрю на затихших близнецов, — вспомните, как неслись за его машиной, а он даже на вас не взглянул? Ну? — Конечно, он злит… — Чушь не неси. Он стал обычным гондоном, каким был до потери памяти. Все, — поднимаю ладонь, пресекая любые возражения, и поудобнее перехватываю ноутбук. — Как наказание, будет у меня под замком. Марш спать. Разговор окончен. Никуда вы не полетите, ясно? Ясно им или не очень, мне узнать не удается, потому что никто так и не отвечает.

***

Трогаю в Харлинг не в полночь, как планировал, а в полпервого, и уже без того звериного желания выебать чью-то жопу в отместку Голду. Почему в отместку и почему в отместку именно ему, не понимаю, но ощущение, что я выхожу на тропу очередной мести, такой же бессмысленной, как и предыдущая, меня не покидает. Не надо быть гарвардским выпускником, чтобы понять, что от беспорядочной ебли не выиграет никто, кроме мисс Стейтон. Настроение такое паршивое, хоть койотом вой. Не спасает ни любимая радиостанция, ни курево, завалявшееся в бардачке, ни даже собственные сочиненные на ходу песни про «жопы-любови». — Ну, Марко… ну, пиздобол… — мотаю я головой. И тут меня посещает гениальная мысль! Раз сегодня день траханья мозгов, то и Марко должен пострадать. Набираю его номер, даже не заходя в контакты. Я такую хуету на раз-два запоминаю. Парочка гудков, и я слышу вполне бодрый голос шурина. Жаль, я предпочел бы его разбудить или оторвать от секса со знойной красоткой. — Не спишь? — Не-а, а что случилось? — Ты детям зачем кредитку дал? — решаю не размусоливать и крепче, до белых костяшек, сжимаю руль. Сейчас ты у меня сначала словесно отхватишь, а потом и морде получишь. — В смысле? Они сказали, что ты знаешь. — А я вот не знал. — Ну… — он шумно вздыхает прямо в динамик. — Мне эти двести баксов не всрались. Можешь не возвращать… — какое благородство! — А чо они хоть купили? Чего скрывать? Марко небось и сам в курсе. — К Эндрю Голду захотели в Нью-Йорк полететь. Одни. — Оу, братан… — тянет он. — Не знал… Разосрались, что ли? Я думал, у пидоров скандалов не бывает. Че мужику с мужиком делить? Ха! Ну, ничего! Твоей поганой роже будет даже на пользу! Так, стоп. — А ты не знал? — Не-а, они просто бабла попросили, я пока тех ебанутых, что его прессанули в туалете, ищу. Ну, не их, они уже у копов, а их главарей. Там еще и мои проблемы наложились… в общем, ты это, не переживай. Вас никто не тронет. Слово даю. Значит, ничего ему не рассказали? И даже Фред никому не напиздел? И Мегги? Надо же… не ожидал. Не ожидал не то, что они языки за зубами не будут держать с кем попало, а что решат, что Марко о моем проебе знать необязательно. Уж от детей-то точно ябедничания можно было ожидать. — Понял, — коротко отвечаю я. — И деньги я бы все равно не вернул. — Гондон, — беззлобно отзывается он. — Спасибо, Марко. Не знаю, за что именно, но решаю поблагодарить. Скорее всего, за все сразу. Несколько секунд он молчит, чтобы наконец ответить вполне искренне: — Всегда рад помочь. Бывай, брат. Отключаюсь и ловлю себя на том, как глупо улыбаюсь. Так, блядь, остановить, Нортон! Пиздец какой-то! Ни на кого нельзя сорваться, блядь! Готовьте свои жопы, шлюхи Харлинга, потому что мне хуе… Трелькнувшее оповещение о новом сообщении мгновенно выводит из боевого транса. Не снижая скорости, смахиваю уведомление вправо. Писала София. Наверняка, снова про ненавижу-люблю-гондон-хуен, не проси-не звони-будешь умирать, стакана не подам. «Если хочешь полететь с нами, ждем тебя через два часа в аэропорту. Билет мы тебе купили, на рейс зарегистрировали». Резко даю по тормозам. А в следующую секунду разворачиваюсь на пустом шоссе, совершенно не думая о том, что будоражит меня сильнее: непослушные будущие цветы на моей могиле или скорая, конечно же вынужденная, встреча с Голдом. Не буду же я устраивать сцену в аэропорту и позорить детей? Лучше им наглядно показать, что мы никому не нужны, парочку раз плюнуть в красивую морду пацана, сказать все то, что я за эти недели, как ответ, придумал, и укатить домой. А уж дома-то я им всыплю по первое число. А потом утешу... И все будет по-прежнему. Верно. Просто закрою эту тему в своей голове и заживу спокойно. Ведь вся проблема в том, что я не сказал того, что хотел.

***

Мы договорились о свадьбе примерно на третий месяц знакомства. Сидели на террасе студенческого кафе, пили холодный латте и размышляли о том, какой отель мы выберем, какими цветами украсим каждый столик и кого позовем. Кристине требовались Голдовские деньги и связи, мне — прикрытие-щит от отца. Но все же наш взаимный паразитизм перерос во что-то большее, чем даже дружба. Наверное, так чувствуют себя все братья и сестры. Вроде и бесит порой аж до трясучки, а удавить рука не поднимается, любишь. — Эй! Это плохая примета! — взвизгивает Кристина и моментально прячется за ширмой. — Мы вместе с тобой платье выбирали, — напоминаю я, с улыбкой кивая ее друзьям. Милые девчушки и приятные парни — каждый из них верит если не в нашу любовь, то хотя бы в обоюдную симпатию. — Оно же было не на мне, а в каталоге! — продолжает возмущаться она, показываясь из-за ширмы с идеальными рыжими локонами. Кристина красивая до чертиков всегда, но сегодня — особенно. — Ладно-ладно, ухожу, — поднимаю ладони вверх, как при сдаче в плен. — Ой, да ладно вам! — хохочет ее самая близкая подруга, Саманта. — Самое главное: старое, голубое, одолженное и новое. — Ой, — Кристина строит ей смешные рожи. — А это не глупая примета? Я хочу идеальной свадьбы! Поэтому, давай, шагай отсюдова! Вон-вон! Я лишь усмехаюсь и, поправив бутоньерку, все-таки выхожу из номера невесты. Все, что могу подарить грезящей в перспективе об идеальной семье Кристине, — идеальную свадьбу и брак без супружеских обязательств. А там, глядишь, отец помрет, можно будет развестись. В коридоре снуют туда-сюда официанты в красном, горничные и многочисленные координаторы, и я едва не сшибаю миниатюрную девчушку, всю обвешанную коктейльными платьями. Небось, для вечернего «разъеба на танцполе». Что там в целом по программе после клятв «в горе и в радости», я вообще не помню, все было отдано на откуп Кристине. Брак фиктивен, щемящей грудь радости от скорого свадебного марша не испытываю, хоть поудивляюсь немного. Какие-никакие, а эмоции. — Эндрю! — радостно жмет мне руку выпрыгнувший совершенно неожиданно из-за угла давний друг отца. — Как ты повзрослел! Вот и женитьба, да? Не сразу понимаю, как оказываюсь в кругу «настоящих мужчин». Вон, и отец сидит в углу, покуривая очередную дорогущую сигару за тысячи и тысячи долларов. Люди перезакладывают дома в десятый раз и воду покупают питьевую, потому что из-под крана сплошная ржавчина, а он за десять минут их десятилетний доход сжигает. — Ну? Рассказывай? Мальчишник был? Был, назывался «теле-марафон всякой хуеты в гордом одиночестве с корзиной острых начос». — Был… — выдыхаю я, уже не робея перед ними, как мальчишка. Я за эти месяцы положил трех вооруженных бандюгов, а эти вообще от одного удара в челюсть упадут, как подкошенные. — О, я помню свой! Воспоминания на всю жизнь! Едва сдерживаюсь, чтобы глумливо не хмыкнуть. Какие там воспоминания могут быть, если ты, ужратый в хлам, слизывал с плоского живота стриптизерши дорогу кокса? Разве только мультяшные. Мир пластилиновый, я феечка и всякое. Про феечек всегда шутил Грег. Мотаю головой, стараясь отогнать непрошенные мысли. Получается с трудом. Хотя можно говорить о прогрессе: за эти недели вспоминаю о былом гораздо реже, чем планировал изначально. Всего каких-то пару десятков раз за день. Не каждую минуту, уже хорошо. — А Кристина твоя… М-м-м, конфетка. Морщусь, словно съел что-то кислое, и движением плеча сбрасываю кажущуюся непомерно тяжелой чужую ладонь. Благодаря мозгоправу я вновь обрел власть над собственными чувствами, в особенности над слепой яростью. После Грега я так привык выражать все открыто, никого не стесняясь и даже ожидая драки, что на вторую неделю чудесного воскрешения истинного себя чуть не отхватил от отца клюшкой. Казалось бы, почти тридцать, а все еще его боюсь. Даже не физически, этот страх сидит глубоко внутри. — Ой, смотри, взревновал! — хохочет кто-то совершенно беззлобно. — Так его, Эндрю, кобеля этого! — Эндрю, без обид? — чужая рука вновь оказывается на моем плече. — М? — Без обид. Самых близких друзей отца я знаю с младенчества, круг, состоящий из пяти невероятно богатых и отмороженных ублюдков, никогда не менялся. Вообще, с чего ему меняться? Их состояние, реальное состояние, то самое, что лежит на гребаных швейцарских счетах, только множится каждый год, на падении фондовых рынков они выигрывают, при повышении цен на нефть они выигрывают, при продовольственном кризисе они вновь в дамках. Жизнь после смерти их не интересует, у них свой собственный бог — деньги. Как всегда повторяет Кристина: самая искусная ложь дьявола состоит в том, что его нет. Хотя я не лучше. Стоит только вспомнить, как я малодушно срывался на прислугу и подчиненных, как порой устраивал истерики по поводу, но чаще без него. Я не мог ответить отцу, но мог спросить с тех, кто слабее. А с Грегом такой хуеты не было… С ним вообще этого давящего, словно ком в горле, страха перед непонятными стариками, в жизни преуспевшими только благодаря тому, что вылезли из правильного влагалища, не было. Ну, в самом деле, мне уже не пятнадцать. Меня, что, за крепкий хук справа распнут, как Христа? Или линчуют? Максимум, лишат наследства. Так, все, не думать об этом. Я же пообещал себе. — Ты куда? — спрашиваю поднимающегося с кресла отца. — Пойду невесту твою проведаю. Спускайтесь, — кивает не мне, друзьям. — Уже скоро. Хмурюсь, потому что явно гадости пошел говорить, о том, как ей повезло присесть на мой член и взять фамилию Голдов, но не возражаю. Еще столько времени на возражения — целая жизнь впереди, а Кристина за себя постоять сможет. Бить ее никто не станет, перед алтарем-то. Больше банкротства мой отец боится опалы, ведь это такая штука, никогда не предугадаешь, когда тебя за хвост поймают и в тюрягу упекут, несмотря на многочисленные Оскары и Эмми. Ведь на любую рыбу найдется рыбка покрупнее и похитрее. И все же портить настроение Кристине я не хочу. Обещал же, что будет идеальная свадьба. — Я кое-что забыл в номере, простите, — вырываюсь из цепких пальцев, сжимающих мои плечи и бросаюсь вверх по лестнице. — Давай быстрее! Иначе я перехвачу твою невесту! — Прекрати, а то жена услышит! — Ха-ха… Мгновенно оказываюсь у ее номера, хочу дернуть ручку, но сдерживаюсь, постучав. — Кристина? Я вхожу! — Помог…! Распахнув дверь, вскипаю моментально, с холодным бешенством, подлетаю к зажатой между комодом и отцом Кристине, вырывая ее из чужих настойчивых объятий. — Твоя блядь… — Неправда! — взвизгивает моя личная блядь, цепляясь за лацканы пиджака. — Правда! Веришь? Поднимаю недоуменный взгляд на отца. Пожалуйста, пусть это будет не то, о чем я думаю… Но в его глазах стоит жесткая усмешка, он пожимает плечами и движением руки поправляет растрепавшуюся прическу. Левая щека у него вся алая — он дергает ей и морщится. — Папа? Он молчит, пока Кристина жмется за моей спиной. — Папа? — вновь негромко зову его, но он лишь прячет ладони в карманы. — Твоя невеста прошла тест на «блядь». — Это теперь так называется? — шипит Кристина из-за моего плеча. — Я сказала в первый раз: не хочу. Вы совсем с катушек съехали?! Не знаю, почему сейчас. Не знаю, что именно перещелкнуло тумблер. Но стоит моему отцу насмешливо скривить губы, как я бросаюсь на него с кулаками под дикий вопль Кристины. Мои страхи не оправдываются. Отец не превращается в монстра, не выпрыгивают из преисподней тысяча чертей, я не падаю замертво, будто бы окаменелый древнегреческий воин, повстречавшийся глазами с Горгоной. Это он, подкошенный моим тяжелым кулаком, рухнул навзничь и, кряхтя, кашляя, даже, кажется, рыдая, пытался закрыть лицо от ударов моих ботинок. Счастье, испытанное мной в этот сладостный миг, сравнимо разве только со счастьем от поцелуя с Грегом Нортоном.

***

— И куда дальше? — насмешливо интересуюсь я, когда София замирает на Таймс-Сквер со смартфоном в руках. — Прямо! — упрямо восклицает она, перехватывая поудобнее ладошку Шона и утягивая его следом, в толпу разномастных гребаных туристов. Понаехали, бля, в страну сбывшихся надежд. Спешу огорчить, дамы и господа, это маркетинговая уловка, а вы — лохи последние, поведшиеся на рекламу двухсотлетней давности. — Я устал, — шепотом жалуется Чарли, таща на руках сопящую тушку Рона, испугавшегося самолета до икоты и прорыдавшего все три часа. Успокоить его было невозможно, но рыдал он почти беззвучно, изредка срываясь на еле слышимый скулеж, поэтому мы как-то махнули рукой. — Терпи, — весело подмигиваю ему я, и он лишь закатывает глаза. Как я выяснил за время полета, София — идейный вдохновитель данной тупой затеи, Чарли — практический исполнитель, а близнецы — массовка, группа поддержки, на детском доверии которой сыграли старшие брат и сестра. Цели и задачи операции по поимке Эндрю Голда оказались совершенно размытыми и варьировались от «просто увидим и извинимся» до «переубедим его остаться с нами». Мне отвели роль молчаливого наблюдателя, которую я в полной мере с должным усердием исполняю до сих пор. Ничего, чем громче будет слышен звон разбивающихся розовых очков, тем сильнее они будут в будущем, как личности. Научатся никому не верить, кроме меня, и не ставить под сомнение мой жизненный опыт. Когда показывается отель, я даже поначалу тушуюсь, но вмиг беру себя в руки. Хорошо, что помылся и побрился, а то выглядел бы огородным чучелом на фоне этого великолепия. Появиться перед бывшим в образе бомжа никто не хочет, даже самый уверенный человек на свете, коим я и являюсь. Вообще, все мы одеты очень прилично: София в голубом нежном платьице в редкий луговой цветочек, Чарли в нерваных джинсах и чистой, без пятен кетчупа, джинсовке, близнецы в одинаковых костюмах, бережно выглаженных. Наверное, поэтому швейцар пропускает нас без единого слова. — Здравствуйте, — София чуть-чуть приподнимается на цыпочках. — Мы… на свадьбу Эндрю Голда и Кристины Блейк. — О! — изумленно восклицает администратор с абсолютно кукольным лицом. — А… Вам не сообщили? — Что именно? — хмурится София, и я весь превращаюсь в слух. — Пожалуй, вам лучше переговорить с самими организаторами. Прошу ваш пригласительный, и можете проходить… — улыбка у нее нервная, извиняющаяся. Что-то с пацаном? Или такая роскошная девчонка, как Блейк, решила, что тратить жизнь на перевоспитание голубого, словно небо, пидораса — занятие бессмысленное? — А… — теряется София, но в следующую секунду уверенно начинает искать в собственном рюкзаке несуществующее приглашение. Ну, документы они подделали так, что никто даже не засомневался, может, и приглашение смогли? — Сейчас, момент, мы просто издалека… — Конечно. Но тут она отворачивается, незаметно что-то шепча Шону на ухо, а мне глазами показывая на лифтовой холл. — Ой, простите… — испуганно проговаривает София, поворачиваясь обратно. — А где у вас тут комната матери и ребенка? Простите… ему всего пять, — хотя близнецам явно по шесть, уж возраст своих детей я в состоянии запомнить, — а он… понимаете, долгий перелет… — Да, конечно, — улыбается искренне девушка, совершенно не чуя никакого подвоха. — Налево от лифтов. — Грег, — командным голосом приказывает София. — отведи Шона в туалет. Чарли, сходи с ними, пожалуйста, а я пока найду пригласительные. Чарли сестру всегда с полуслова понимал, а тут аж целый продуманный до мелочей план, понятное дело, что действуют они слаженно, будто единый механизм. — Хорошо, — начинаю понимать, что они задумали, поэтому послушно плетусь за детьми к лифтам, но стоит нам пропасть из поля зрения администратора, как Шон, эта святая невинность, выдает мне черную карточку и поясняет: — Приложи к лифту, они на двадцатом этаже. Быстрее. Даже не успеваю возразить или спросить, где был спизжен пропуск, как они в четыре руки толкают меня в лифт. Не успеваю моргнуть, как лечу вверх, в пентхаус. Меня мгновенно охватывает паника. Я сюда наблюдателем явился, но не главным действующим лицом! И что мне говорить? Мажор уж не совсем гнида, чтобы детей бить, а меня-то что ему мешает разукрасить? Собственно, ничего. Я бы разукрасил. Чувствую, что дышится тяжелее. Списываю все на затхлый воздух и плохую вентиляцию, понастроят тут десятизвездочных отелей, совершенно о комфорте посетителей не заботясь, а люди потом задыхаются. И ладони потеют. Это вот все от нехватки кислорода. Вываливаюсь из лифта прямиком в руки удивленных медиков. — С вами все хорошо? — интересуется самый молодой, ставя меня на ноги и хлопая по спине. — Да, все хорошо, — киваю я. — А… не подскажете, где здесь молодожены… — А-а-а-а, — участливо, прямо как администратор-куколка, протягивает паренек. — Вам налево. Жаль, конечно… Чего ему жаль, уже не слышу, потому что ноги несут меня все дальше по коридору. Не знаю, сам я иду или на остаточных морально-волевых, но до открытого номера, из которого то и дело снуют туда-сюда официанты и горничные с вазами-подносами невероятно привлекательной жрачки, добредаю в считанные секунды. Держусь за косяк, чтобы не упасть, жмурюсь пару раз и все-таки вхожу. — Не понял, — ляпаю первое, что вертится на языке. Кристина Блейк с растрепанными локонами сидит и лопает макаруны или макароны, как их там точно, не помню, запивая эту диабетическую бомбу шампанским. Судя по количеству пустых бокалов, десятым по счету. В номере сплошной бардак, будто бы здесь какой-то боевик снимали. — Ты? — готов поклясться, что выражение ее лица почти умиротворенное, несмотря на хаос и пятна крови на ковре. Но стоит Кристине увидеть меня, как она приходит в бешенство. — Проваливай отсюда! Я копов сейчас вызову! Как ты вообще посмел сюда прийти?! Ты охренел?! Никогда бы не подумал, что такая цыпа может выглядеть страхолюдиной. Бабы в гневе вообще меняются до неузнаваемости, а эта прям конкретно другой человек. Хотя какой это человек — еще немного, и она мне голову будет готова откусить. — Я… А Эндрю где? Она от возмущения чуть воздухом не давится. А что? С такими женщинами только напролом и приходится идти. — Ты совсем обнаглел?! — Я пришел… — Ну-ка? Что ты пришел?! А? Ты хотя бы знаешь, что ему пришлось пережить? — она наступает, а я в сторону. — Я пришел с ним поговорить, — гну свою линию. — Поговорить? — вновь пучит глаза. — Да я сейчас копам позвоню! Судя по всему, исполнять свои угрозы она не собирается, потому что даже не дергается в сторону собственного смартфона, лежащего на столе. — Я просто… что тут произошло? — я такой опыт общения со скандальными дамами имею, антикризисным переговорщикам с Уолл-Стрит и не снилось. Ты попробуй докажи разъяреной хозяйке, что это она идиотка тебя не послушала и сделала неправильное зонирование на кухне, а не ты страус. Кристина опускает плечи, вмиг становясь как будто даже меньше, и тяжко вздыхает. — Улетел Эндрю. — Не понял, — хмурюсь я. — Свадьбы никакой не будет, — она вновь прикладывается к бокалу. — Не то, чтобы я была прям расстроена… Я рада за него… Но… все равно. Ай, — отмахивается от меня, как от назойливой мухи. — Улетел он в Новую Зеландию. Признался отцу, что гей... А потом... Ну, он всегда хотел сбежать на другой конец света, лишь бы с отцом не быть. Вряд ли, — она щелкает смартфоном, проверяя время, — успеешь. Но он в аэропорту. Не иначе, как это было заклинание или секретный код. Ведь как объяснить тот факт, что я вылетел из номера, будто ошпаренный, в следующую же секунду?

***

Говорят, поймать такси в Нью-Йорке с первого раза сродни шансу выиграть в лотерее. Но что поделать с тем, что я удачливый сукин сын? Только завидовать. — Гони! — тарабанит по перегородке раскрасневшаяся от бега София. — Гони! Гони! В аэропорт! Живо! Испуганный индус давит педаль в пол, пока я пытаюсь на пальцах объяснить Чарли, чтобы он срочно искал в моем смартфоне гребаный ближайший рейс до Новой Зеландии. Я, блядь, понятия не имею, что там за аэропорты. А, нет прямых рейсов? А какие есть? Наверное, он полетел на Сингапурских? Я вообще такой страны не знаю. Но да, наверное, тот, что через полтора часа. Что значит регистрация заканчивается через час? Разве не нужно приходить просто за десять минут до вылета и показывать стюардессе свой билет? А! Точно! Это же чужая страна. Вот так и забываешь, что помимо родного колодца с говном существуют и другие колодцы с говном. Не говорю, что прям Новая Зеландия ничем не отличается от моего светоча демократии, но везде живут люди. А они, как известно, везде, сука, одинаковые. — Гони! Гони! — пытаюсь возразить, что индус вообще-то не коней погоняет, и от ее криков пробка вряд ли рассосется, как водила резко дает вправо, чуть ли на встречку не выруливая. — Ханю! Ханю! — отзывается бедняга на ломаном английском. — Дермэнал? Дэрмэнал? — Папа! Папа! Терминал! — бьет меня по плечу София. — Чарли, что за терминал?! — Четвертый! — Четвертый! — Четыре! Четыре! — София вновь барабанит по пластмассовой перегородке. — Быстрее! Вопрос жизни и смерти! Быстрее! — Ба, щто за ракшасы ганют? — бубнит индус, но ускоряется так, что мне кажется, будто бы мы снимаемся в новой части «Форсажа». Как раз подходит, чур, я в роли Дона Торрето, а смазливый пацан вылитый смазливый Брайан О’Коннор. — Быстрее! — нетерпеливо ерзает на моих коленях София. Мы на заднем сидении, как сельди в бочке. Не знаю, как мы смогли докатить до аэропорта за пятнадцать минут, наверное, благодаря будущей депортации бедняги за множественное и злостное нарушение правил дорожного движения, но София компенсирует все штрафы, швырнув в открытое окно две бумажки по двадцать долларов. — Быстрее! — орет она не своим голосом, кидаясь в сторону адских вертящихся дверей. Чарли подхватывает под руки Шона, я — Рона, так и бежим. — Быстрее! Быстрее! — машет руками, устремляясь вперед. — Мы успеем, папа? — доверительно шепчет мне в шею Рон. — Понятия не имею, — честно признаюсь я. Столько людей, что я мгновенно теряю Софию из виду, но Чарли уверенно прет вперед, и я бегу за ним. А вон и она — стоит у стойки регистрации. — Пожалуйста! Пожалуйста! — чуть не рыдает она, смешно подпрыгивая. — Простите, — улыбается паренек. — Я не могу разглашать такую информацию… Это кон… — Пожалуйста! Он обиделся на нас и улетел! Это наш папа! — только подхожу, как София кидается ко мне и щипает за ногу Рона. — Плачь, ну! Устрой истерику! Не знаю, как у них вообще получается так слаженно работать, как организованная преступная группировка, находящаяся в розыске ФБР, но Рон мгновенно заливается крокодильими слезами. — Видите? Пожалуйста, передайте ему, — прыгает она, а вместе с ней и детский рюкзак, купленный ей еще на десятилетие, — что его ждут София, Чарли, Шон с Роном и папа, Грег Нортон. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — Но… — Да ладно, кто узнает, передай девчонкам, — пожимает плечами мужчина позади него. — Ну, смотрите, если меня уволят… — с сомнением набирает молодой пацан внутренний номер. — Алиша? Привет. Слушай… тут такое дело… В общем, не подскажешь, мистер Эндрю Голд летит нашим рейсом в Чанги? Ага, жду… А? Летит? — София с Чарли радостно взвизгивают. — Можешь, пожалуйста, передать ему слово от родственников? Да, тут форс-мажор… — он закрывает ладонью трубку. — Как еще раз? — София, Чарли, Шон с Роном и папа, Грег Нортон. — Эм… В общем, его ожидают София, Чарли, Шон, Рон и Грег Нортоны. Да, спасибо большое, Алиша, я твой должник. Ага, удачного полета, — положив трубку, он цокает языком и тяжко вздыхает. — Ожидайте. Ему все передадут, но полететь или сняться с рейса — воля пассажира. — Конечно! Конечно! — кивают радостно дети, чуть не пританцовывая. — Спасибо огромное! — Папа! — хватает меня под руку улыбающаяся во все свои белые мелкие зубы София. — Присядем? Сейчас он обязательно выйдет! Мне передается ее мнимая уверенность, и я улыбаюсь в ответ. Будь я на его месте, не вышел бы. Предатель один раз — предатель навсегда, а как не предательством можно назвать эту ситуацию, разве только какой-нибудь статьей из уголовного кодекса, в котором есть статья на любой, даже самый фантастический случай? Не я ему слова любви пьяным говорил? Не я его в наших чувствах, пусть даже выдуманных, убеждал? Шмыгаю носом, присаживаясь на жесткие металлические стулья в зоне ожидания. Все-таки хорошо, что я ему ничего тогда не сказал. Смалодушничал бы. А так, наоборот, проявил мудрость, удержал свой язык от ненужных упражнений в острословии. Сохранил шанс. Какой, правда, непонятно. То ли на новые отношения без лжи и тайн, то ли на более легкий тюремный срок. Ладно, про нары я совсем уж перегнул. Если пацан смыться хочет на Южный полюс в страну хоббитов, то вряд ли желает мотаться туда-сюда или по телемосту отвечать в перекрестном допросе. Полностью погружаюсь в собственные мысли. Что и как скажу, как посмотрю, обниму или руку пожму по-мужски, чтобы показать, что хоть про себя пацаном и называю, таковым его на деле не считаю. Голд-то, поди, во всяких частных школах учился, мир повидал, а я? «Дамы и господа! Посадка на рейс Нью-Йорк — Чанги авиакомпании Singapore Airlines объявляется закрытой» Оглядываюсь, но светлой макушки нигде не видно. Хотя, может он покрасился? Вон, Кристина же хуйнула рыжий, чем мой пацан-то плох? Ему бы пошло. Мой… Пока еще не мой и даже не их, тем более, не наш, думаю про себя я, смотря на нервничающих детей. София так вообще не выдерживает, вновь подлетает к стойке регистрации. — Ну… — Маленькая мисс, — снисходительно улыбается диспетчер, — я не буду понапрасну теребить коллег. Посадка окончена, если ваш отец не появится через пятнадцать минут, значит он совершенно точно улетел. А теперь извините меня, у меня работа. Ладно? София только понуро кивает и, шаркая, возвращается на место. — Он точно выйдет! — бравурно выпячивает грудь колесом Чарли. — Он с мелкими-то не попрощался… — шмыгает она носом. — А с нами со всеми — попрощается! И он уже перебесился! Мы же не виноваты! — начинает тараторить Чарли, и я даже не могу понять: он себя таким образом успокаивает или сестру утешает? — Он должен злиться только на папу. — Не знаю… — совсем расклеивается София, поджимая губы и силясь не заплакать. — Смотрите! Смотрите! — радостно тыкает пальчиком в стекло Шон. — С-и-н-г-а-п-о-р-е… а-и-р-л-а-и-н-с… Он сюда подъедет, да? И Эндрю выйдет? Не решаюсь произнести «нет». — Он же выйдет, да? — Мы ему крокодильчика привезли… — поясняет Рон, сползая со старшего брата и подходя к уткнувшейся лицом в колени Софии. — Он не взял, крокодильчик обиделся, но мы его уговорили простить… София, дай крокодильчика! Он у тебя... в рюкзаке... Эй… ты чего, плачешь? Не плачь, он выйдет! — Не выйдет! — глухо воет она, не отнимая ладоней от лица. — Как не выйдет! — возмущается по-детски Шон. — Самолетик едет сюда… — Не выйдет… — повторяю уже я, чувствуя, как Чарли утыкается мне в плечо и тоже по-детски доверчиво всхлипывает прямо в рубашку. Размазанные по мне сопли в этом деле еще полбеды. — Идите все сюда, м? София, Шон? Идите, ну? Предсказуемого торжества от осознания, что оказался прав, я не испытываю. В конце концов, меньше всего на свете я хотел бы видеть собственных детей плачущими. И вообще, что ж он за козел такой, а? Мог бы выйти, попрощаться хотя бы с ними, ладно уж со мной. Но дети-то в чем виноваты? Они вообще существа подневольные, выполняли только то, что я им велел… Крепче сжимаю в объятиях сотрясающееся от рыданий хрупкое тело Софии. К ногам жмутся, уткнувшись в живот, близнецы, а под боком, пытаясь изображать мужество, тяжко вздыхает Чарли. Блядь, я приеду домой и куплю гребаные билеты до этого сраного Чанги, найду его задницу и выебу так, что… В переносном смысле! Оприходую ремнем! Я, блядь, его из-под земли достан… — За кольцом приехали? — раздается неожиданно знакомый голос, и я дергаюсь последним, хватая уже не девичьи плечи, а воздух. — Эндрю! — Эндрю! — Ты не улетел! Они вчетвером чуть не сшибают его с ног, и хоть пацан пытается изо всех сил скрыть радостную улыбку, ничего у него не получается. — Скучали? — Почему ты тогда не остался? — обиженно ворчит Шон, и Голд взъерошивает его волосы. — Прости. Тогда — не мог. — А сейчас? — заглядывая ему в глаза, запрокинув голову, интересуется Рон. — А сейчас — остаюсь. — Ура! Ура! — прыгает на месте София, не выпуская его из объятий. — Мы папу даже уговорили прилететь сюда! Что скажешь? Ты вернешься? Он смотрит уже не на нее, а на меня и прямо в глаза. Ищет что-то и, не найдя, усмехается. — Зависит от вашего отца. — Папа! — топает ногой Шон. — Скажи, что ты его любишь, ну? Но что понимают дети? Не этих слов ждет пацан, совершенно не этих. Если мое «люблю» к нему отличается от моего «люблю» к Элли, это вовсе не означает, что я его не люблю. Что-то я совсем запутался... Делаю шаг вперед и протягиваю ладонь, решаясь сказать то, что давно планировал: — Прости меня, пожалуйста. Тогда, в больнице… Я шел тебе признаться, честно. Он смотрит на меня удивленно, почти неверующе, но руку пожимает, крепко так хватает, почти болезненно. Замечаю стесанные почти до крови костяшки. — И ты за тот раз… Простишь? Я усмехаюсь. Конечно, прощу. У меня разве есть выбор? — Начнем сначала, а? — мнусь, но все же произношу почти уверенно. Почти, потому что боюсь услышать то, чего слышать бы хотел. — Грег Нортон. Вдовец... бисексуал и отец четверых детей. Он молчит, хмурит брови, пока я думаю о том, каким же красивым его сварганили родители, и наконец произносит: — Эндрю Голд. Лишенный наследства миллиардер. Бомж и безработн... Старое начиналось сызнова. Но теперь уже с поцелуев, а не с черной водной глади за бортом шикарной яхты.