За бортом!

Грег лежит на животе, подогнув руку под подушку и немного приоткрыв рот. Густые черные брови не сведены под прямым углом к переносице, не искривлены в чересчур насмешливой издевке, а пересохшие губы не изогнуты в оскале. Даже ресницы не подрагивают. Невольно исподтишка им любуюсь, потому что о том, что я занимаюсь этим с утра пораньше, не должна знать ни одна живая душа. Официально я все еще в бешенстве из-за его вчерашних выходок. Собираюсь убрать пряди с его лица, как он мгновенно морщится, лениво открывая глаза и жмурясь, пока я наблюдаю, как от его потягиваний на кровати под бронзовой от вечного загара кожей перекатываются литые мышцы. Вот создает же природа такие совершенства! И не портит его ничего: ни быдловатый норов, ни чересчур явный загар рабочего, полосками отпечатавшийся на теле. — Доброе… — хрипит он через силу. — Для кого как, — тяжело вздохнув, падаю обратно на подушки. И день еще, как назло, отличный, чтобы начать злиться прям хороший повод нужен. — Ммм… воды, — Грег вновь потягивается и даже пытается встать. Впрочем, довольно безрезультатно — его капитально мутит. — Голова раскалывается? — издеваться над ним в таком состоянии это как восстанавливать вселенскую справедливость, которая непременно переставала существовать в моменты его трезвости или чересчур хорошего настроения. — Заткнись… И все равно слишком сильно злиться я не могу, ведь это не он, а именно я под утро заснул, всю ночь напролет разглядывая золотую гайку на пальце. То, что она моя, сомнений никаких нет — сидит, как влитая, и даже не думает падать. Правда, чем дольше я на нее смотрел, тем больше мне золота на моих руках мерещилось: то браслеты какие-то, то печатки с изумрудами, то часы платиновые в бриллиантах. Всегда большего хочется, конечно. По ходу дела, до потери памяти я это вслух выговаривал, а не молча фантазировал, как сейчас. Вечно жалующихся и не ценящих действительно прекрасные моменты никто не любит, а Грег так вообще терпением не отличается даже сейчас. Ясное дело, почему у нас конфликт на конфликте конфликтом погонял. Но сейчас-то все должно быть по-другому, потому что и я другой. Осталось узнать, готов ли измениться Грег. Терпеть его таким, пусть даже и в статусе официального мужа, означает не иметь собственного мнения, потому что всегда прогибаешься под его желания. Неважно, какого рода, будь то выбор завтрака по воскресным утрам или колледжа для Софии, Грег ожидает беспрекословного подчинения. Словно я не партнер, а пятый ребенок, в лучшем случае несмышленый младший брат. — Ну… воды принеси… — стонет он беспомощно, зарываясь лицом в подушку. — И даже «пожалуйста» не скажешь? Он что-то бурчит и открывает один глаз: — Даже капельки..? Издеваться над ним еще больше желания нет. Снисходительно посмеиваясь, протягиваю бутылку с водой. Не ледяную из холодильника, но, думаю, Грегу сейчас все равно, что лакать. Он бы и ржавчину не заметил, налей я ему бурду из-под крана. — Ну? Ожил? — А… — В школе, а близнецы, поди, еще спят. Только семь. — А… — он вновь делает глоток. — Суп вчерашний сожрешь, готовить ничего для тебя не буду. А хлопьев осталось только мелким на сегодня. Еще надо зайти молока купить, потому что ничего опять нет на завтра. А еще… — но тут меня бесцеремонно берут в удушающий и резко прижимают к себе, откровенно лапая за зад. Пластиковая бутылка, полностью опустошенная, летит на пол. — Просто помолчи хоть секунду… Ворочаюсь, ворочаюсь, даже легонько попинываю его под одеялом, но ничего сделать с объятиями-щипцами не могу: не-мои руки уже в моих трусах. — Грег, не начинай… Но когда Грег меня вообще слушал? Грег Нортон всегда поступает именно так, как он того хочет, и часто вне зависимости от обстоятельств. Иногда мне кажется, что, если ему потребуется холодное пиво, а за окном будет бушевать торнадо, он все равно выйдет и, самое смешное, купит его, оставшись совершенно невредимым. Собственно, можно сказать, что я завидую. В себе я равной силы воли не нахожу, а от того Грег на моем фоне всегда кажется еще большим небожителем. Он никогда ничего не стесняется, говорит прямо, без виляний и пространственных метафор, при этом умудряясь никого не обидеть. А еще магическим образом всегда оказывается прав. Хоть бы раз, сукин сын, в чем-то ошибся. Нет, как Грег сказал, так и будет. Впрочем, я при таком проценте успешных предсказаний тоже бы нос задрал и перестал остальных слушать. Но я же не остальные... — А Элли? Еще вчера заметил, что на Грега это имя действует хуже перцового баллончика: он морщится и с тяжелым вздохом, вполне театральным, перекатывается на спину, выпуская меня из объятий. Поправка. Грег Нортон всегда говорит прямо и без виляний вокруг да около, если это не тема нашего общего прошлого, о котором он всегда, как и дети, рассказывает нехотя, через силу. — Ну? — спрашиваю спустя несколько секунд гробовой тишины. — Все так, как я тебе вчера сказал. — А ты мне ничего не сказал, — приподнимаюсь на локтях, заглядывая ему в глаза, но Грег отворачивается, якобы чтобы поудобнее устроиться на ворохе подушек, а на деле уйти от ответа. — Я сказал… — скрипит зубами, раздувает ноздри и даже массирует пальцами переносицу, любому станет понятно, что разговор его откровенно бесит, но чем отчаяннее он сопротивляется, тем важнее мне докопаться до сути. Вчера в баре я старательно изображал, что в теме, но сегодня притворяться не перед кем, — что Элли уже нет. Забудь о ней. — Ты соврал, получается? Грег закатывает глаза. — Нет, — через силу выдавливает он, — просто не договорил. — И? — Что за «и»? — он вконец раздражается, садясь на кровати. — Элли нет. О чем еще разговаривать? — И кто она? — Ну, я даже, блядь, не догадываюсь, — усмехается Грег, а в глазах ни капли веселья. — Кем бы она могла быть? Наверное, наши дети отпочковались от нас с тобой. Для обычной суррогатной матери следы ее пребывания в этом доме слишком глубоко отпечатались: единичные выцветшие фотографии светловолосой девушки с серьезным вытянутым лицом под ворохом старинных документов на дом и просроченных счетов за свет и воду, коробки с буквой-надписью «Э», пустые пакеты для женской депиляции под раковиной в самом темном, поросшем паутиной углу, закатившаяся под комод высохшая помада. Я не решался спросить, Грег никогда не оправдывался — не знал о чем, а дети не кололись. Вот только вчера… Конечно, то, что детей не аист принес, и я всех четверых не в капусте нашел, ясно было с самого начала, но такого поворота я не ожидал. Обычной любовницей и не пахнет, уж слишком хорошо ее все в баре знали. И отзывались так... тепло? — Она твоя бывшая жена? Грег вновь дергается, словно от удара, и смотрит на меня с каким-то невысказанным подозрением. — Не жена, — выдыхает он сквозь зубы. — Просто когда мы расставались, я сходился с ней. Что мне врут, я понимаю сразу же, стоит только Грегу не выдержать и отвести взгляд. — И все? Всегда решительно-развязный, он лишь невнятно бормочет: — Мы с ней были женаты, доволен? — И ты мне только сейчас об этом говоришь? А как же твое, — я начинаю подниматься, сажусь на кровати, распрямляя плечи и хрустя шеей, ищу босыми пятками тапки, заводясь с каждого нового слова и чувствуя, как мотором колотится сердце, — это самое… «Ой, да я тебя, такого пидораса, любил всю жизнь, а ты, пидор, мне сердце все время разбивал»? М? Не припоминаешь? Он только вновь ноздри раздувает, молчит. Конечно, куда ему, небожителю, до объяснений мне, идиоту своему карманному, снизойти! — Что еще было неправдой? — спрашиваю я, окончательно выпрямляясь во весь рост. Грег с мгновение смотрит на меня, чуть приоткрыв рот, а затем неожиданно сводит брови к переносице и, насмешливо ухмыляясь, как ухмыляется всякий раз, пытаясь сказать особенную гадость, тем самым побольнее уколоть, едко интересуется: — А я тебе должен был всю нашу жизнь выложить за один день? С Элли мы сошлись, переехали сюда, а ты… ты ж у меня из головы, — он пальцами стучит по своим вискам, — сука, никак не выходил. Так и жили. То ты, то я, то Элли. А когда она умерла, то мы с тобой окончательно сошлись. Доволен? А? — Я доволен? — наглости Грегу, как всегда, не занимать. — Доволен? Что ты еще не договорил? Может, ты мне обо всем наврал? И про это, — сунул я ему руку с золотой гайкой под нос, — тоже наврал? Может, мне к копам обратиться? А? Не знаю, на что именно он так резво среагировал, то ли на отлично сидящее, словно под меня одного только сделанное кольцо, то ли на слова о копах (он вообще всегда с опаской относится к любым моим попыткам ходить куда-либо помимо магазинов), но я вновь оказался в кольце сильных рук прежде, чем сумел хоть как-то его оттолкнуть. — Пусти! — наверное, со стороны мои трепыхания на кровати больше напоминают нежащихся на солнце морских львов, чем реальное сопротивление. Но Грег не только не пускает, он изворачивается так, что я каким-то чудесным образом оказываюсь уже под ним с его коленом между ног, распятый на кровати, как на кресте. — Я тебя одного люблю сейчас, — выдыхает Грег мне в ухо, и я чувствую, как от него несет перегаром, впрочем, последнее слово набатом трезвонит у меня в голове. Ага, сейчас. Когда оно началось, это самое «сейчас»? — Давай просто начнем все сначала, ну? Забудем прошлое. Только ты и я. Я не сразу замечаю, что мое сердце начинает колотиться уже где-то в горле, но как только мне удается освободить руки, положить ладони ему на грудь в призрачной надежде наконец оттолкнуть и вырваться, чувствую, что я не один пытаюсь не словить инфаркт в тридцать. Сердце Грега, кажется, заходит на первую космическую и готово отстыковаться от грудной клетки. Впрочем, этой секунды ему хватает, чтобы меня поцеловать. А когда меня целует Грег, вся злость мгновенно испаряется, уступая место невероятной нежности. В конце концов, чего переживать понапрасну? Если Элли нет, разве это не значит, что я выиграл окончательно и бесповоротно?

***

Пацан настолько хорош, что я, признаться честно, уже и забыл, как держать себя с бабами. В нем все идеально, от завитков светлых волос до узких щиколоток, и порой мне кажется, что все происходящее — мой пьяный бред, а в реальности у меня уже отобрали детей, дом и бизнес, и вот я, всеми забытый, опозоренный и скатившийся до состояния грязной свиньи на свиноферме живодеров, сижу где-нибудь в палаточном бомжовском городке и горстями жру какие-нибудь дешманские галлюциногенные таблетки. Потому что таких синих глаз не бывает в природе. И жопы такой мягкой тоже не бывает. И дырки, сжимающейся именно тогда, когда надо сжиматься, и расслабленно принимающей, когда надо расслабленно принимать, тоже существовать где-то помимо порно не может. Но все происходит в реальности. И стонущий на моем члене с утра пораньше мажор, которого я мечтал натянуть с самой первой нашей встречи, и его податливый рот, которым он умеет пользоваться во всех направлениях, как едко огрызаясь, так и волшебно отсасывая, и его пальцы с короткими ногтями, обычно хватающие меня за плечи до синяков и царапин, и даже то, что мы все последние недели только и делали, что трахались без резинки, — все это происходит, сука, наяву и бесит до трясучки. Потому что если бы все мои проблемы с Голдом заканчивались на стадии его нежелания каждый раз вычищать себя от спермы, я бы спокойно спал по ночам, потому что трахаться в резинке не вариант. Самые дешманские стоили, как килограмм отменного мяса. Но я не сплю по ночам. Вернее, сплю, даже сны вижу. В которых, правда, меня Голд то раскаленным железом пытает, то детей отбирает. Иногда заявляется Элли, но она ничего не говорит, только смотрит на меня равнодушно, и от этого равнодушия хочется выть блохастым койотом. — Быстрее… — пацан двигает навстречу бедрами и, жмурясь от удовольствия наполненности, запускает пальцы в волосы. — Быстрее… я сейчас… Нет, понятно, что муками совести из нас двоих только я один страдаю, но внутри все в тугой узел закручивается, стоит мне в этом хотя бы самому себе признаться. Я не для того его задницу распаковал, чтобы потом ночью от кошмаров рывками просыпаться. Я влюбляться не хотел. Это Голд виноват. В чем — неважно, главное, что виноват. — Грег… — протяжно скулит он, ерзая на члене, стоит мне только замедлиться и начать двигаться плавно, почти нежно. — Ну, Грег, быстрее… я же почти… Ничего хуже сбитого удовольствия во время секса и не придумаешь, поэтому Голд хватается за мои руки и отчаянно пытается самостоятельно насадиться до упора. — Грег! — уже нетерпеливо рявкает он. Ничего. Пусть побудет в моей шкуре хоть раз. Но мажору по привычке подавай «здесь и сейчас», поэтому моего желания насолить хватает ненадолго. Да и кого бы вообще хватило, глядя на такую идеальную картинку под собой?

***

Хоть утро и началось с непонятного мне утреннего секса, в котором Грег то доводил меня до пика блаженства, то немедленно с него швырял куда-то в бездну, видимо пытаясь свою давнюю мечту осуществить — научить меня задницей кончать, домашние дела никуда не делись и магическим образом мелкие не отдраили дом, не закупили продуктов и даже не помыли замыленную посуду, оставленную Софией с вечера в мойке. — А ты правда никуда не уйдешь? — спрашивает Шон в который раз за утро, уплетая гренки. Я закатываю глаза: — На репит, что ли, вопрос поставил? Мелкий дуется точь-в-точь, как его нахохлившийся брат. — Я просто спросил… — отвечает Шон, клацая зубами по вилке. — Папа ушел довольный. Помирились? Были бы они постарше и не моими детьми, я бы обсудил способы примирения с Грегом, а так остается только улыбнуться: — Ага, помирились. Близнецы синхронно поворачиваются друг к дружке и хихикают. Выглядит жутковато, потому что они даже одеты сегодня примерно одинаково, хотя раньше я частенько замечал, что они попеременно донашивают одежду за Чарли. — Это хорошо, — деловито кивает Рон. — Ага, — поддакивает ему брат. — Очень хорошо. Такие взрослые пятилетки, готовые конгрессмены. Впрочем, не удивлюсь, если они еще фору всем нашим сенаторам дадут. Страна с властью, не думающей о простых гражданах, а удовлетворяющей лишь потребности сверхбогатого меньшинства, обречена на медленное, но верное вымирание. — Ешьте, давайте, — аккуратно дую на горячий кофе в кружке и задумчиво верчу стакан в пальцах. — Сегодня пройдемся по магазинам, купим вам парочку вещей. Не зря же вчера всю ночь кошкой выгибался над бильярдным столом и терпел масляные, заинтересованно-удивленные взгляды. Кто-то даже меня облапать был готов, но его останавливал местный электрошокер для бешеных собак — взгляд Грега исподлобья, которым он награждал любого, кто особенно усиленно вокруг меня свои брачные танцы вытанцовывал. Вот так всегда. Я не пидорас, я не пидорас, но в жопу пальцами залезь, простату помассируй и вообще отсоси. Один раз ведь, действительно, — не пидорас? Ну, а во второй же, как в первый раз.

***

Пока Шон с Роном носятся кругами по барахолке, хватая то гавайские рубашки, то какие-то футболки-поло для женатых за сорок, я пытаюсь выбрать из говна хотя бы парочку бриллиантов. Но либо я не понимаю в приисках, либо в бриллиантах. — Эти по пятьдесят центов, — сообщает девчонка с огромными сережками-кольцами в ушах, надувая розовую жвачку. Выглядит она помотано. — Эти по доллару. — А это? — А это пять, — цокает она языком и тычет акриловыми наращенными ногтями в другую стойку с вешалками. — Там по десять. По пятьдесят центов брать совсем не вариант, футболки выглядят так, словно их бомжи по месяцу носили не снимая. Да и вообще барахолка «У Хлои» явно не то место, где я бы хотел спустить пару дюжин баксов. Желание-то было прикупить что-то интересное и качественное, чтобы не разошлось на следующий день прямо в барабане стиральной машины. Да и вообще душа требует праздника, а руки сами то и дело тыкаются прохожим и продавцам в нос, демонстрируя сверкающую гайку. И солнце как-то по-особенному ярко светит. Ну, прям день не для барахолок. — Ну? — девушка нетерпеливо скрещивает руки под высокой полной грудью. — Брать будете? Осматриваю в последний раз висящие перед собой тряпки. Живем один раз, да и я прежде никогда близнецов не радовал. Чего тянуть? Так и до гроба недалеко, как Грег говорит. — Нет, — наконец решаюсь и мотаю головой. Она лишь недовольно цокает языком, закатывая глаза. Дневная выручка сорвалась с крючка. — Шон! Рон! Пошли! Мелкие моментально, будто служивые щенки по команде, кидаются в мою сторону, хватаясь за обе руки и повисая на них, как на тарзанке. Благо близнецы еще тощие, иначе бы не выдержал, сломался прям тут. — Ну? — Ничего не купим? — тарахтят почти в унисон, шаркая вниз по авеню. — Зайдем в торговый центр. — Там же дорого! — восклицает совершенно серьезно Шон. — Ну и что? Я вчера прилично заработал, — пожимаю плечами, стараясь выглядеть как можно круче. — В конце концов, скоро я на работу выйду. Деньги будут. А так вот сидеть, ждать всю жизнь… Всю жизнь можно прождать. В общем, вот так, — быстро заканчиваю я, понимая, что малолеткам вроде них, моя исповедь будет не то, чтобы неинтересна, скорее, совершенно непонятна. — А папа говорит, что там дорого и глупо. Ну, Грег никогда с детьми выражений не выбирал. Разве только не матерился, хотя бы на этом спасибо. — И он прав. — А зачем мы тогда туда идем? — пинает невидимые камешки Рон, лишь крепче сжимая мою ладонь своими пальцами. — Потому что хотим. Мы же можем делать вместе, втроем, то, что хотим? — Можем! — радостно заключает вмиг повеселевший Шон, и оба начинают тянуть меня вперед, в тот самый аляповатый торговый центр в приличном районе, куда по обыкновению своему я заглядывать не особо-то и люблю. Аллеи все ухожены, цветы все распущены, газон полностью пострижен, еще лет триста — будет, как у королевы Елизаветы под окном, не хуже, и люди такие радостные, вежливые, разве только на солнце подобно вампирам не искрятся. Увидели бы они наш район, умерли бы от нехватки авокадо в крови. Чувствую, как детские макушки упираются мне в бедра, и ласково треплю их, ероша волосы. В отличие от тех, кто здесь не просто часто гуляет, а можно даже сказать живет в окружении белых привилегий, мелкие, не привыкшие к белокаменным площадям и разноцветным вывескам на торговых центрах, жмутся ко мне и моментально теряют весь свой запал, ответственный за разрушительный ураган их гиперактивности. — Вы чего? — спрашиваю я их, потащив сразу на фудкорт. Парочка бургеров, кола — будут, как новенькие. — Ничего, — бурчит Шон, а сам завистливым взглядом провожает карапуза с огромной, больше него самого, коробкой от конструктора. — Нравится? — Нет, — за него отвечает не менее поникший Рон. — Купи картошку фри. — Лучше начос! — вмиг оживает Шон и дергает меня за руку, пока поднимаемся на эскалаторе. — Бурито! — Начос! — Тако! — Начос! — Смотрите, не упадите, — хватаю опасно качавшегося Рона за шиворот футболки и чуть ли ее не рву. — Осторожно, говорю же! — Прости, — бурчит он куда-то в сторону, но брата таки пихает локтем. — Тако! — Начос! — Может, по бургеру? — мученически выдыхаю в надежде их помирить. — С беконом! — С курицей! — И картошку фри? — подсказываю я. — Да! — Мне с кетчупом! — А мне с барбекю! — Тогда, — киваю я на свободный столик у панорамных стекол центра, — занимайте место и ждите, ладно? Приученные всегда на людях слушаться, мелкие лишь кивают и в следующую секунду срываются с места, наперегонки бросаясь к стульям. Главное, чтобы не снесли, а мне потом счет не выставили. Пока они деловито устраиваются за разноцветным столиком и вновь о чем-то беззлобно переругиваются, я решаюсь осмотреть акционный стенд — вдруг за какое-то комбо просят денег меньше? В голове ни единой мысли, так жрать охота. — Эндрю? — раздается робко позади меня, и я, вздрогнув с неожиданности, поворачиваюсь на пятках. — Боже, Эндрю! Это ты? Я не помню ни имени этой рыжей девчонки, настолько худой, что я бы смог сомкнуть пальцы обеих рук на ее талии, ни того, как с ней мог вообще познакомиться, потому что она стоит передо мной в дорогущем простом белом костюме с идеальной укладкой и отфотошопленным косметикой лицом — меценатка что ли какая-то? В руках как раз сжимает ручки крокодиловой сумки, небось, настоящей и смартфон последней модели, а на пальцах красуется огроменный бриллиант. — Эндрю, — она мотает головой и улыбается, искренне, радостно. Обычно богатые дамы из благотворительности до такого не снисходят, если рядом камеры не установлены, — ну? Почему молчишь? Где ты был? Запоздало отмечаю, что у нее очень красивое, располагающее к себе лицо, которое я будто бы где-то уже видел. Девушка подается вперед, пытаясь меня обнять, но я скорее рефлекторно, чем специально, отшатываюсь прочь. Она удивленно хлопает глазами: — Эм… А… Эндрю? — нервный смешок. — Все нормально? — тут ее взгляд падает на мои руки, и она в шутку толкает меня в плечо. — Ты чего, женился что ли? Блин, Эндрю! Ты где был? Я обыскалась тебя по всему штату! Рассказывай, что произошло? Ты знаешь, как я перепугалась…? — Мы знакомы? — наконец, произношу я. Расслабленная улыбка вмиг слетает с ее губ. — Э… Прости, я немного не поняла. Повтори, пожалуйста… — Мы с вами, — показываю пальцем сначала на нее, потом на себя, — знакомы? Девушка удивленно хлопает своими пушистыми ресницами и тут же морщится. — Если это шутка, Эндрю, мне не смешно, — она аккуратно перехватывает свою дорогущую сумку и прячет смартфон в карман пиджака. — Может, расскажешь, где ты был эти месяцы? Я устала скрывать от твоего отца… — Отца? — я ж сирота, от какого отца что она там скрывала? — А… Эндрю, — улыбается она через силу, как обычно улыбаются врачи перед тем, как сообщить о том, что любимому и дорогому пациенту осталось жить всего четыре месяца, — ты в порядке? Точно все хорошо? Я… искала тебя эти недели… Я просто… А, — мотает головой, собираясь с мыслями. — Это я, Кристина. Может, ха-ха, ты меня не узнал, потому что я покрасилась? Я… ну… а… всякое может быть, но это я, ну? Кристина? Кристина Блейк? Эндрю, ты чего? Голова начинает гудеть с такой силой, что мне становится тяжело стоять на ногах. Перед глазами мелькают разноцветные круги, но ни один из них не задерживается дольше мгновения, чтобы я смог его рассмотреть. Морщусь от мигрени и отступаю еще дальше, потому что девчонка вновь пытается схватить меня за руку. — Прошу меня… извинить, я… в туалет… — если меня тут вырвет, я не только испачкаю ее атласные туфли, но и опозорюсь перед мелкими, чего в моем случае делать категорически нельзя. Я только-только заработал их авторитет. — Эндрю! Стой! — а дамочка не промах, на шпильках не набегаешься, а тут, смотри, рванула как на стометровку, благо, я быстрее. — Эндрю! Я буду ждать здесь! Слышишь? Если что... Что за назойливость! Хорошо, что еще сюда не полезла и волосы, как лучшая подружка на выпускном, не придержала. Даже в кабинке не запираюсь, так, прям с разбегу, к туалету мордой прикладываюсь, хватаясь вспотевшими ладонями за ободок. Я ничего сегодня не ел, но выворачивает прям наизнанку. — Опа! Ты смотри! — еще и концерт кому-то бесплатный устроил. — Вот это подарок! Ебать в ахуе! — Простите, мужики… чет мутит, — отмахиваюсь я, не поворачиваясь, потому что башка звенит, как церковь в воскресенье. — Прям… выворачивает. Нет ничего… из таблеток случаем…? — Конечно есть, — замечаю, как тень передо мной растет. — Щас мы тебе все вылечим. Последнее, что я вижу — это как паук на шее усатого латиноса, того самого, которого я сумел повалить, когда тот явился в компании своих верных псов за Чарли, неожиданно оживает и прыгает мне прямо на лицо. Адская боль — яркая вспышка, после которой я уже ничего не чувствую.

***

На фоне грозового июньского неба клубный особняк с мраморными колоннами кажется ослепительно-белым, а новенький, едва опробованный теннисный корт — ядрено-зеленым. Кристина не шевелится, хотя ее всю трясет так сильно, что даже плотно сжатые в замок пальцы подрагивают. Хорошо, что не дрожат ее длинные, почти до пояса, светлые косички, развеваясь в порывах холодного ветра. — Я тебе говорил? — спрашивает отец, и я поднимаю на него взгляд. Главное, соблюсти верную пропорцию ненависти, потому что только трус все и всем прощает, гордости, потому что только никчемная тряпка не запомнит, и смирения, потому что я все-таки еще и его сын, жаль, единственный законный, чтобы, дай бог, он остался доволен. — Я тебе, сукин сын, говорил?! Он хватает меня за волосы и вновь бьет кулаком, не сняв колец-печаток. Они рассекают мне щеку, бровь и царапают нос, но боли я все равно не чувствую — привык. — Говорил, — хрипло соглашаюсь я, смотря, как расширяются от ужаса глаза Кристины. Ей все должно быть привычно, а она до сих пор пугается до икоты. Бедная. А может, сердобольная. Впрочем, неважно. И тех, и других мой отец не жалует. — Тогда реши этот вопрос. — Решу, — киваю я. Отец удовлетворенно поджимает губы, а когда его шаги по мелкому гравию вдоль теннисного корта стихают, я наконец начинаю слышать и шум клонящихся к земле деревьев, и участливые причитания готовой вот-вот разреветься Кристины, но единственное, чего я сейчас хочу, — это оказаться в этом мире в полном одиночестве. Если бы исчез отец, и исчезла мама, если бы даже не стало Кристины, был бы я хоть на толику счастливее? — Больно? — интересуется она, придирчиво разглядывая мою физиономию, аккуратно пальчиками вертя ее за подбородок. — Нет. «Уже давно не больно», — добавляю про себя, но ей лишь криво улыбаюсь, насколько позволяет разбитое лицо. — Точно? — не верит. — Точно. И все же, подозрительно прищурившись, она оставляет меня в покое. То ли на меня так удар отца подействовал, один из самых продуманно-болезненных за последние года два, то ли из-за погоды расчувствовался, как баба, но неожиданно вспоминается детство, класс шестой-седьмой, когда я в панике набирал в строке поиска «как перестать быть геем?». И хоть многочисленные статьи о том, что гомосексуальным людям рады всегда и везде, что меня защитят от домашнего насилия в случае угрозы моей жизни, что меня поддержат, я проглотил за какие-то полчаса, легче мне не стало. Наоборот, ужас неотвратимости накрыл меня с головой. Впервые я понял кристально ясно и четко: меня убьют, если узнают. К педикам, гомикам или, как их еще называют, заднеприводным у отца было точно такое же отношение, как к прислуге. Не выебываются — хорошо. Выебываются — расчет, штраф, нахуй. В его близком кругу не было геев, хотя были те, кто их трахал. Они объясняли сей парадокс просто: педик любит, когда его долбят в задницу, мужик любит эту задницу долбить. Мир у них всегда делился на тех, кто подставляется, и на тех, кто, как и они сами, пользуется радушным приглашением: в постели, в экономике, в политике — они вели себя одинаково по-скотски с любым, кто выделялся и не вписывался. То, что я не вижу себя в активной позиции, я понял где-то в начале старшей школы, когда о моем соседе, ниггере, что попал в закрытую школу по воле случая — его отец-телохранитель закрыл грудью какого-то французского магната от пули в сердце, и тот расщедрился на отличное образование, — мне стали сниться сны. Не такие, где мы с ним мило держимся за ручки или где он страстно признается мне в любви, нет. Мне снилось чистейшее, как слеза невинно убиенного святого, порево. Я краснел, застирывал белесые разводы, даже тренировался перед сном, чтоб отрубиться, выключиться, не видеть-не слышать, но тут ниггер совершил ошибку. Предложил переспать. Наверное, не стоило выходить из себя и делать его врагом, потому что ниггер не был тем самым замухрышкой из сериалов, которого чморят богатые мажоры на протяжении всех сезонов. Нет, этот ниггер научил весь пансион доставать травку, курить травку, варить слабенький мет в лабораторной и наебывать в карты. По сравнению с ним, которого уважали даже старшаки, это я был той самой серой мышью, которую можно было чморить. А, как известно, отказ серой мыши для принца обычно чреват задетым эго. В последний раз мы подрались на выпускном: налетели друг на друга, как бешеные мартовские коты, и под смех одноклассников молотили кулаками до тех пор, пока нас не разняла охрана. Казалось, расстаемся мы заклятыми врагами, но на вечеринке он затащил меня, пьяного и веселого, в свободный туалет, зацеловал до удушения, а после вытолкал в коридор, словно ничего и не было. Он женился через три года, еще в колледже, пока я мучился от бессонниц и всепоглощающего желания признаться отцу, чтобы уж решить: готовить все-таки гроб или кости по частям собирать. Мучился, не спал, а потом встретил Кристину Блейк. Как мы стали друзьями, я уже и не вспомню. — Точно не болит? — спрашивает она в который раз, пока я веду одной рукой кабриолет по серпантину. Вместо ответа выкручиваю громкость колонок на максимум, но Кристина не перечит, морщится, закатывает глаза и даже демонстративно отворачивается, но никогда не перечит. Когда мы подъезжаем к дому, она начинает тяжко вздыхать. И тут вместо того, чтобы улыбнуться, как всегда беззлобно ее подкалывая, я резко поворачиваю руль влево и чувствую, что влетаю в соседний кирпичный забор. Даже испугаться не успеваю, как оказываюсь за столом. Длинным, дубовым столом. Так хорошо мне знакомым. — Ты и эта шлюха? — выплевывает отец, а Кристина новорожденным котенком скулит за моей спиной. Я оборачиваюсь, пытаюсь заглянуть ей в лицо, но глаза ее залиты алым. — Через мой труп. Женишься на дочери конгрессмена Хьюстарда. — Нет, — отвечают мои губы за меня. — Нет? — переспрашивает удивленно отец, а после повторяет, кивая головой. — Нет, значит… Он мог бы меня забить клюшкой, если бы Кристина не кинулась наперерез, воя нечеловеческим голосом. Шлюха она или охотница за деньгами, но ее отец продюсер новостей на Fox, а мой отец всегда поддерживал демократов. — С глаз моих пошел прочь, щенок недоразвитый. У Кристины под глазом огромный синяк, а щеку изнутри она прокусила уже тогда, когда, стуча зубами и ползая в ногах у отца, умоляла положить клюшку на место. Я моргаю, и передо мной нет ни Кристины, ни отца, а только финансовый отчет о потерях. Дома из меня выбьют всю дурь, а пока надо изображать из себя серьезного директора. Но даже это получается у меня из рук вон плохо: в ленте в соцсетях мелькает счастливое лицо ниггера с голубым свертком в руках, и я срываюсь на самого себя, до кровяного хруста сжимая фарфоровую ручку изящной чашечки. У кого-то пидорский период длится частную школу, а у кого-то, например, у таких неудачников, как я, всю жизнь. Я поворачиваю голову и вижу перед собой того, о ком порой мечталось с Кристиной на пару. Она, правда, не любит то гей-порно, которое люблю я. Ей подавай четкое распределение ролей: вот соблазнительный пассив (в парике такого от бабы разве только на ощупь отличишь), вот хищный самец. А мне можно без закосов на гетеросексуалов. Вот и мужчина передо мной не по бабам. Ведь мой радар еще никогда не сбоил. Но стоит ему подойти ближе, как я вспоминаю ниггера и последнюю оплеуху от отца — за то, что не ублажил китайцев и кинул их в объятия русских. Я тогда спросил, надо ли было им отсосать? Оказывается, надо. Я протягиваю руки, чтобы оттолкнуть эту фигуру от себя, потому что все, я смирился, я один с Кристиной на пару, большего мне не надо, потому что большее будет означать, что я все эти годы не жил, а попросту существовал, как я цепляюсь не за его литые плечи, а за бортики собственной яхты. Я слишком пьян. Кристина мозги проела, решилась его найти и всучить эти сраные несколько тысяч баксов. Да чтобы этот Грег Нортон пошел там, за бортом, ко дну! Я глубоко вдыхаю ледяной морской воздух и вижу перед собой не черную водяную гладь, а белый больничный потолок. Наконец-то я вспоминаю, кто я такой.

***

Фред задумчиво кивает головой, наблюдая, как я шмыгаю носом, надевая на близнецов их курточки. Просто простыл. И неважно, что на улице сорокоградусная жара сегодня днем была. — Ну, брат, ты попал, — заявляет он наконец, понуро опустив голову. — А вдруг он того… и как ты вообще мог? А? — Заткнись, Фред! — пинает его локтем София. Даже не переоделась после школы, так и стоит в потертых джинсах и бесформенной рубашке. — Эй! Со взрослыми так нельзя разговаривать, — получается гораздо менее грозно, чем я того хотел. Выпрямляюсь и хлопаю себя по карманам в поисках ключей. — Все собрались? — Я никуда не поеду! Чарли выпаливает, не раздумывая: — И я! Близнецы своего мнения не имеют, поэтому жмутся к моим ногам, обнимая ручонками за бедра. Терпение у меня практически на нуле: всю дорогу до больницы выслушивал нытье Фреда про то, как противозаконно я поступил, всю дорогу после — рев мелких, испуганных до колик в животе, а дома так вообще София с Чарли атаковали. Ты, мол, виноват. Конечно, я. Ведь это я нападаю на людей в кабинках общественных туалетов, ломаю им руку и чуть не проламываю до мозгов череп. Всюду виноватый. — У меня нет настроения с вами обоими пререкаться, ясно? — пытаюсь глубоко вздохнуть и сосчитать до десяти в обратном порядке. Сбиваюсь на восьми. — Живо оделись и сели в машину. — Я против! — гнет свою линию Чарли и поджимает губы, корча недовольную рожу. — Не надо ему рассказывать! — Именно! — поддакивает София, размахивая руками. — Пусть живет с нами. Ему хорошо… и нам… мы привыкли! И он тебя любит, а ты — его! О, как. Я сам в последнем не уверен, а пятнадцатилетняя девочка на раз-два меня вычислила. Гений подрастает, не иначе. — Сейчас ты захлопнешь свою пасть, оденешься и сядешь в машину. И чтобы я больше от тебя такого не слышал, ясно? — А то что? Гнев клокочет внутри меня такими вспышками лавы, что еще хоть одно производное от слова «нет», и кто-то получит ремнем по голой жопе так, как получал я в детстве. До кровяных гематом. — Села. В. Машину. Живо. — Мы не хотим, чтобы Эндрю уходил! — выпаливает Чарли и предпринимает отчаянную попытку сбежать. Через дверь. Около которой стою я. Точно мой сын — так же мозг порой отказывается работать. Хватаю его за шкирку, заламываю руки и пихаю вперед, к пикапу. Фред тем временем семенит рядом: — Ты… это, ему реально все расскажешь? А вдруг он в полицию подаст? — Не подаст. — Это еще почему? — Фоткал я его на телефон и записывал. Надо будет — обнародую. Я на нары не собираюсь, у меня семья, — запихиваю отчаянно брыкающегося Чарли на заднее сидение и хлопаю дверцей, блокируя его внутри. Близнецы покорно ждут своей очереди, пока София тщетно пытается вызволить брата, дергая за ручку. — Открой! — шипит она на меня и хлопает ладонью под кузову. — Сядешь в машину? — Не хочу! — Сядь! — рявкаю я, не выдерживая, и София испуганно замирает, как вкопанная. Хлопает глазами, силясь не заплакать, тут же орет в ответ: — Это все ты виноват! Из-за тебя мама умерла! Из-за тебя Эндрю уйдет! Чтобы ты сдох! Ненавижу тебя! И, размазывая по щекам горячие слезы, бросается назад, в дом, чуть не путаясь в своих собственных ногах. Собаки, взбудораженные наводимой суетой, тихонько скулят ей вслед, поджимая хвосты. — София! София, вернись сейчас же! Но меня останавливает Фред, хватая за плечо: — Оставь ее, Грег… она же ребенок, ну… — Будешь мне указывать, когда свои появятся! — друг дергается, словно от удара, но пальцы не разжимает. — Фред… — Грег…? Не одни девки слывут утехой в жизни Фреда: любит он холодное пиво, а еще больше — драки. Где драки, там обычно и Фред, если не нежится со своей ненаглядной-суженной-благоверной. К двадцати годам, не будь меня рядом, он бы растерял все зубы. С ним трудно драться, потому что из такого не вышибить жизнь — живуч, как кошка. — Грег?... — повторяет он вновь, надавив на плечо сильнее. — Ладно… — сбрасываю его руки и открываю дверцу пикапа, из которой, словно разъяренная бестия, выскакивает взъерошенный, раскрасневшийся Чарли. — Ты! Ты! Ты! — слов у него не находится, и он глупо топчется на месте. — Не, — мотаю я головой, уже немного успокоившись. — Не я. Ты виноват. Подумай об этом на досуге. Или в следующий раз, когда дурь будешь толкать. Ведь на месте Эндрю может оказаться Рон. Или Шон. Или София. На крайний случай, — кладу руку на грудь, — я. Но обо мне не беспокойся. Ты же сам по себе, отец тебе не нужен. Выбирай только сразу, чтобы я сразу смог оценить, сколько баксов смогу потратить на лечение. Рон, Шон, в машину. Живо. Чарли возмущенно дует ноздри, крутится, как волчок, и бегает глазами, ища у каждого из нас поддержки, но Шон его все-таки перебивает, показывая мне плюшевого крокодила: — А можно взять? Мы его Эндрю принесем, чтобы он быстрее поправился. Меня хватает лишь на мимолетную улыбку, пока Чарли, как и София, хлопает москитной сеткой. — Можно.

***

— Послушайте, мэм… — Нет, это вы послушайте… Странно видеть, как смутно знакомая рыжая девчонка в белом костюме ругается с усталой громадной медсестрой в полночь, ведь обычно одетые с иголочки дамы ни с кем не ругаются — в их мире нет слова «нет». От нее пахнет диковинными, очень сладкими духами, и Шон втягивает воздух носом, чуть не сворачивая шею. Пользуюсь этим, как последний пидорас. — Посидите здесь? — я видел Эндрю сегодня днем, когда забирал ревущих близнецов из больницы, но оценить степень пиздеца так и не смог. Синяки не печати в банке, быстро на роже не появляются. Надо пока провести разведку, а уже после детей запускать. Они, в отличие от старших, мать в ее худшие годы не видели, поэтому испугаться могут всего. В конце концов, даже меня в тот день, когда Голд решил продемонстрировать фрагмент ДНК Брюса Ли, под реальную капельницу не клали, а тут и сломанная рука, и забинтованная голова, и синяк на пол-лица, и порванная губа. Заинтересованный дамочкой Рон запоздало кивает и сует мне в руки крокодила. — Только донеси, — за него поясняет Шон, и я треплю его по голове, на что он фыркает. — Скоро приду, посидите здесь, ладно? — Ага, уже сидели... — выдыхает Рон, но тут ловит краем глаза телевизор. — О! Это же Сэм и Дин! Сил хватает, чтобы поцеловать каждого в макушку и сунуть подмышку крокодила. Коридор больницы не кажется бесконечным, как бывало порой во время болезни жены. Тогда не было и шанса, теперь шанс есть. Пятьдесят-пятьдесят. Или простит, или не простит. На мгновение замираю перед дверью и прокручиваю то, что репетировал. Извинения, оправдания, признания в любви. Особенно признания в любви. Потому что признаться Голду, этому молокососу — это не Элли букет роз подарить. Но стоит мне распахнуть дверь в палату, поднять глаза и открыть рот, чтобы рассказать о том, какой я дурак и гандон, о том, как сильно мне будет не хватать его, если он соберется уйти, как замечаю, что мажор уже не на смертном одре: в строгом костюме с перебинтованной головой и висящей в бандаже рукой сидит на краю кровати. То, что произошло непоправимое, понимаю по его глазам, пустым и усталым. — Ну, привет. Все-таки верно говорят: перед тем как мстить, вырой две могилы.