Исцеление

Рюмка зернистого коньяка стояла прямо предо мной, я взяла ее, предвкушая противный вкус спирта во рту, но на удивление этого не случилось, в моем организме было достаточно алкоголя, чтобы горло лишь приятно обжигало напитком. Разум не туманился, это ощущение немного другое, ощущение свободы. Чувство, когда ты совершаешь глупость, но здравомыслие все еще преследует. Подшофе всегда тянет на прохладную улицу. Ветерок направлен прямо в лицо, дыхание становиться размеренней, легкие наполняются свежим воздухом, и шаг за шагом я отдаляюсь от дома. Ноги будто сами ведут куда-то, темные улочки совершенно не пугают, скелеты деревьев завораживают, приносят умиротворение маленькому мирку. Тропинка среди колючих кустов, где почему-то я была впервые, навивала тревожность, темная, нетронутая людским присутствием. Чем дальше я шла, тем выше становились кусты, их ветви так и норовят выколоть глаза, но успешно от них уклоняясь, наконец, выбралась из цепких лап природы. Одинокий месяц будто повис на пустынном небе, все это великолепие мягко отражалось в воде, ветер к тому времени почти сошел на нет, оттого картинка не сбивалась рябью воды. Ближе к берегу была богом забытая каменная лестница, слегка шатким ходом я добралась до нее. Холодная и такая ощутимая слеза покатилась по щеке, игнорируя этот жест тела, я пытаюсь отчистить лестницу от песка и наросшего мха неловкими движениями рук. Сирая девчонка внутри меня старалась утешить нахлынувшие чувства, но почему-то именно сейчас, они накрывали с головой, скорее всего из-за пару тройки лишних стопок. Воспоминания будто и сейчас происходят наяву. Тот окровавленный топор, разрубленная голова матери... Кровь из ее тела уже не хлестала в разные стороны, хоть и оставила свои отпечатки на бесчувственных, словно стекло, глазах отца, все его лицо, одежда и существование было пропитано кровью матери. Он вальяжно покуривал сигарету и даже не ощущал жалости к бедной девочке, что сейчас находилась перед ним, противный запах крови и табака стоял по всему дому, дышать было невыносимо и еще невыносимей думать о происходящем. Он сел на наш протертый со временем грязный диван в гостиной. Завсегда противная туша, что породила меня, провалилась в просиженное им когда-то место. Тринадцатилетняя я не понимала, зачем отец сделал это. От ненависти к ее такому же жалкому существованию, или потому, что она мало заработала ему на выпивку, не знаю, хотя вряд ли столь дикий поступок можно объяснить хоть какими-то причинами. Но мои руки тогда даже не тряслись, будто в прострации находилось все мироощущение, и больше никогда не хотелось думать о том, что произошло, жизнь разделилась надвое. И проклятая часть с воспоминаниями о том дне преследовала еще долгое время, не давая спать по ночам, потому я отреклась от той маленькой девочки, что ощутила ужас убийства на собственной шкуре.