Земля Богов

      Куромаку держится ровно, его движения почти рефлекторны и быстры, стойка и положение рук делает противника устойчивей и массивней, что несомненно радует Третьего, поэтому он делает мысленную пометку обязательно сказать об этом Второму в конце тренировки. Резкий скрежет железа прорывает невольные раздумья, заставляя Третьего все чаще и чаще фокусироваться на партнере. Данте подмечает дрожь в конечностях противника, но ничего не говорит, продолжая блокировать удары. Куромаку не послушает его, опасаясь быть отвлеченным, а Третий, хоть и любил посотресать воздух своими напутствиями, знает, что подобные разговоры лишь ослабят его.       Стальные, серые глаза с напряжением всматриваються в Третьего, явно анализируя, пытаясь найти хоть какую-то брошь. И Данте даёт ему это брошь.       Куро делает внезапный выпад в левую сторону, но Третий готовый к этому мягко уходит от удара и тяжело опускает эфес своего меча тому на голову, параллельно отталкивая Второго в сторону.       Ослабелые ноги не выдерживают подобной нагрузки и серый падает, выпуская меч из рук. Куромаку рефлекторно закрывает глаза поэтому не видит спокойной улыбки, мягко скользнувшей по лицу Данте. Третий бьет, но только чтобы потом рывком отбросить оружие противника в сторону. В зале звенит тишина. Удар не происходит. Второй с явной неуверенностью открывает глаза, растерянно моргает и наконец его серые глаза с раздражением впиваются в теперь уже бывшего соперника. Данте прячет меч в ножны и протягивает ему руку все также улыбаясь. — Я же просил не поддаваться. — в голосе Второго слышно некое разочарование. — Какой смысл в этих подачках будет в реальной битве? — Кровь не смыть, если она прольётся.       Куромаку подавляет в себе желание закатить глаза и самостоятельно поднимается с земли. Данте со вздохом убирает руку и отходит от Второго. В каменной зале становится тихо, настолько тихо, что можно услышать приглушенное бульканье жидкого огня за стенами.       Серый кардинал отходит к противоположной стене, на ходу поднимая брошенный меч. Он был так близок, так близок к победе! От осознания этого хочется выть, однако он не посмеет. Скрипя зубами, он разматывает избитые в тренировках руки. Резкие от раздражения и досады движения причиняют еще большую боль и с губ Второго чуть не слетает ругательство, но он вовремя сдерживается, автоматом закрывая глаза, и осторожно выпускает воздух сквозь зубы, как бы переводя дыхание. Только чтобы снова попытаться потуже затянуть бинты, словно это утихомирит ноющие руки. Впрочем, его движения аккуратно блокируют, Куро открывает глаза. — Не стоит так делать. — голос звучит спокойно, но красные глаза бывшего противника горят. — Ты лишь причинишь себе больше боли. — то ли Данте подошёл слишком незаметно и быстро, то ли чувства Куромаку начинают притупляться. — Нет ничего хуже, чем терять способность чувствовать, друг мой. Я думал, ты уже смог это понять.       Третий осторожно накрывает руки Куро, который неожиданно начинает чувствовать себя неловко под пристальным взглядом красных глаз, своими. Осторожно переплетает их пальцы. Его губы почти незаметно шевелятся, произнося нечто непонятное для Второго. Куромаку чувствует тепло, быстро распространяющееся по всему телу. Его руки горят, когда Данте наконец отпускает их, отходит, а затем, резко выдохнув, поднимает левую руку и делает жест ладонью, словно отряхивает пыль с кожи.       Куро же тем временем с удивлением разглядывает свои руки. Постепенно исчезая, странное ощущение в пальцах проходит. Боль ещё немного пульсирует, но уже не тревожит так сильно. — И ты всегда так умел? — он переводит взгляд на Третьего. Тот с его обычной спокойной улыбкой кивает на заданный вопрос. — И как… Где ты этому научился? — Знание всегда лучше неизвестности, мой дорогой друг. — Данте легко пожимает плечами. — Правда, путь к знаниям бывает тернист, но я уверен тебя это не остановит, — глаза Данте смеются, — и ты вполне можешь обойтись без меня, верно? Куромаку закатывает глаза, но сдерживается от колкости в адрес «Оракула». Действительно, что еще можно ожидать от Данте? — Даже не сомневайся. — слова выскальзывают будто сами по себе. — Я рад. — Данте на секунду замолкает. — Ты очень хороший боец, Куро. Приятно, что ты решил обратиться ко мне. Второй решает простить Данте эту фамильярность, хотя в самом деле не знает почему. Просто… Это кажется правильным. Куромаку кивает, в ответ на то как Оракул кланяется в своём собственном неотразимом стиле. — Рад, что делаю успехи. — отвечает он, одергивая себя от расползающейся улыбки. — Но, говорю честно, обучение у тебя хорошо поставлено. Данте с улыбкой кивает: — Благодарю, — он ещё некоторое время разглядывает Куромаку, — но прошу тебя быть аккуратнее. Давай себе отдохнуть. Все таки, покой — родитель всех великих мыслей. «Этот покой и прочие вольности не помогут стать совершенней!» — проносится в голове, пока Куромаку старается не хмуриться, не закатывать глаза, не фыркать, вообще, не делать что-либо, что могло бы хоть как-то выказать его истинное отношение к словам Третьего. Третьего, который и так это знает. Третьего, который так хорошо понимает Куромаку, что готов лишний раз удержаться от своих поучений! — До скорой встречи, Данте. — серый говорит это чересчур невнимательно даже для самого себя. — Да прибудут с нами Судьбы… Данте ещё некоторое время смотрит на Куромаку, его улыбка будто застывает на лице, но он продолжает улыбаться. — Да… — Третий делает один из своих знаков почтения. — И будут к нам они милосердны. Появившийся из неоткуда дым едва не заставляет Куромаку отшатнуться, но это всего лишь мгновение. Такой короткий миг и Куромаку остаётся в одиночестве. И только тишина звенит среди каменных стен залы. Скоро наступит новый день.